Все вывалили на палубу. Переступали с ноги на ногу. Едва не лезли за борт в воду.
— В это время мы обычно путешествие заканчиваем, — объяснил мне Макардек. — Пассажиры чувствуют, что пришел их час. Они забыли про опоздание. А опоздание, что и говорить, большое. Водовороты, шнуп и прочее.
Какое-то время путники еще стояли. Но потом желание высаживаться у них прошло так же быстро, как и появилось, поэтому они затащили багаж назад в каюты и открыли корзины. Выпущенные на свободу дети (пока они сидели в корзинах, было тихо) загалдели с удвоенной энергией. Желая нагнать упущенное, Макардек начал срезать путь.
— В этом месте Каток делает большое S, но мы наполовину сократим путь, потому что махнем по прямому как стрела каналу.
Вскоре мне показали косяки старичков, которых я сначала принял за рыб.
— Бригада по охране канала. Они обнюхают нас и пропустят.
Так и было. Обнюхали и пропустили. За старичками приплыл плот. Лоцман вошел на мостик и направил судно на видимые издалека створные знаки. Капитан отдал соответствующие приказы, и «Торкаток» медленно вошел в большой шлюз. Служащие закрыли шлюз и спустили воду. «Торкаток» осел на подпорки. Шесть с половиной тысяч босоногих, по данным, полученным от Макардека, взяли корабль на плечи. В такт ударам бубна мы двинулись по неглубокой траншее, растрассированной с завидной точностью. Капитан бегал от борта к борту и ужасно нервничал.
— Я боюсь, чтобы они не уронили «Торкаток». Не люблю каналы. Держи, сукин сын, держи!
Пейзаж не восхищал. Понаблюдав некоторое время, я вернулся в каюту. Фумарола пробовала растравить меня рассказом о бабушке. Она была влюблена в свою бабку сверх меры.
Нас долго несли. Потом мы ждали барку. Наконец громкий всплеск оповестил о конце перехода. Застучали машины, судно ожило и бодро поплыло вверх по реке.
Услышав крик: «Тирбушоны летят!» — Фумарола начала упаковывать вещи.
— Тирбушоны держатся близко к истокам. А мы к ним плыли, плыли и приплыли.
Над судном кружили яркие птицы. Чайки остались на канале, потому что там была граница их района. В тирбушоне, птице на первый взгляд красивой, видной, стройной, было что-то искусственное. В нем есть какая-то черта, не имеющая с птицей ничего общего. Странной была бы, например, ворона с мясорубкой вместо хвоста. Орел, скрещенный с соковыжималкой, тоже выглядел бы неестественно. Так же дело обстояло и с тирбушонами. Трудно уловить что, но есть в тирбушоне что-то такое, от чего глаза человека ползут на лоб. Крик тирбушона для человека ужасен. Не то жалоба, не то звук, который издает магнитофонная лента, пущенная с большой скоростью в обратном направлении. В крике тирбушона звук «хви-хви-хви» повторяется чаще всего. Тирбушон летит быстро, но тяжело.
Изгадив палубу и одежду, тирбушоны улетели, а мы бросили якорь, чтобы переждать ночь и увидеть город в лучах восходящего солнца. Утром на теплоходе и на барке ударили в бубны. «Торкаток» пошел медленно и, не увеличивая скорости, направился в порт.
Капитан, весь в золоте и белом, пригласил нас к себе в последний раз.
— Как вы находите наш знаменитый карнавал?
— Превосходный, — говорил я убежденно, — Превосходный, дорогой капитан.
С зеленых холмов к синей воде, из-под голубого неба, стекает каскад белых стен, украшенных букетами красных, фиолетовых и розовых кустов.
Берег уже близко. Над зеленым скалистым островом на солнце мерцает желтый туман. Опять странное стечение обстоятельств: здесь тоже цветут пахучие агавы.
— Фумарола…
Фумарола закрывает лицо и плачет. На этот раз я уже ни о чем ее не спрашиваю. О причинах подлинных чувств так быстро не расскажешь.
Играет оркестр, слышен вой сирены и свистки. За спиной покашливает Макардек. Это конец путешествия или продолжение карнавала? Надо высаживаться, потому что теплоход дальше не идет.
Перевел Вл. Бурич.
КОРСО[5] В НАУСЕОСЕ
Погода очень хорошая. Ни жарко ни холодно. Тишина. Ни ветерка. Ни духоты, ни пыли. Барограф чертит прямую линию, а стрелка барометра все время показывает «ясно».
Над городом синь, а над рекой величественно громоздятся и клубятся два десятка кучевых облаков. Розовеющих, позолоченных, местами васильковых, местами сиреневых, с вишневыми лепестками посредине, по краям абрикосовых, как цветы на старых вышивках, очерченные контуром цвета индиго и земляники. На фоне неба цвета незабудки составлен большой букет из больших цветов. Этот странный букет — без стеблей, так как функцию стеблей в нем выполняли солнечные лучи. Все это вместе перевязано горизонтом, цикламеновой лентой в три банта, а на каждом из бантов — бантики: лиловый, синий и оранжевый. В букете происходили постоянные перемены. Менялся состав, форма, способ завязывания бантов, менялись цвета. Даже завидно, что в Наусеосе из нескольких облаков и лучей умеют делать такие чудеса.
5