На ходу он видит свое спасение, надежду свою. По берегу моря, сверкая белизной одежд, идет цезарь в окружении своих телохранителей-германцев. Порциус плачет от облегчения, Порциус бежит к морю, прижимая к груди полбу. И кричит громко, навзрыд:
— Калигула! Калигула!
Никто не зовет так цезаря; очень давно никто не зовет. В официальной титулатуре разве принято называть властителя мира «сапожком»? Или, может, сенаторы, льстиво кланяясь, назовут так своего государя? Или легионеры осмелятся сказать: «привет тебе, Сапожок»?
Так звали его в детстве. Так могла пошутить Агриппина. Так могла назвать его Друзилла в минуту нежности. Так звал его отец, среди многих других забот не забывавший о маленьких ножках сына, для которых нужно изготовить обувь солдатского образца…
Руки цезаря ложится на голову дурачка. Он прижимает Порциуса к себе, утешая.
— Полно, глупый, не плачь. Опять, наверное, полбу отнимали? Вот я им задам!
— Руфус, рыжий, полбу отнимает. Ты самый важный, Калигула? Ты самый главный? — с надеждой засматривает Порциус в лицо императора.
— Наверное, да, дурачок, — с грустью отвечает цезарь.
— Полбу не дам! — обратившись в сторону берега, где встали, приветствуя цезаря, легионеры, кричит Порциус. Калигула сам даст мне балтеус. И калиги тоже. Он самый главный!
Цезарь с Клавдием, в окружении дюжих германцев, следуют дальше по берегу. Утешенный дурачок, присевши возле моря, жадно доедает кашу. Калигула главный. По его приказу дадут полбы еще…
Труден разговор, что продолжают вести племянник с дядей.
— Я должен передать тебе то, что было сказано Тенью: возвращайся! Только твое присутствие в Риме может успокоить и эти буйные головы, и опровергнуть эти старческие сетования на власть, якобы пошатнувшуюся в твое отсутствие… Яви им власть высшую, пусть увидят тебя, пусть убедятся, что ты жив. Все остальное — подождет…
— Я-то вернусь, дядя, — слышен ответ. — Я вернусь, коль скоро в этом мой долг. Но только я не знаю, чем это поможет. Я давал им денег. Я устраивал для них зрелища, раздавал хлеб. Я строил дворцы и храмы, я обустроил дороги. Я украшал улицы и здания статуями. Я вернул людям свободу встреч и рассуждений. Я возвратил им вычеркнутые из жизни имена. Я разрешил рабу принести в суд жалобу на хозяина, а судье быть независимым в своем решении. Я предложил им самим выбирать себе магистратов. Я даже ушел воевать ради них.
Клавдий молчит. Когда больной, усталый, вконец издерганный человек излагает горькие истины, жалуясь, что можно сказать в ответ? Прижать его к сердцу, как сам он прижимал дурачка, утешить простыми словами: «ничего, милый, все обойдется, я разрешу все твои незадачи!»? Может, так было бы лучше всего, но когда человек этот — государь обитаемого мира, попробуй, заключи его в объятия да утешь. Разве это возможно?
— Помнишь, мы с тобой растворяли в уксусе жемчужину? По примеру Клеопатры.[357] Интересно же, где правда, где ложь. Похоже, легенды растворяются в воображении слушателей скорее, чем жемчужина в уксусе. И что потом говорили, дядя, помнишь? Что я расточитель, поглощающий жемчужины горстями.
Был такой случай. И впрямь был. И впрямь сплетничают, до сей поры. Трудно не улыбнуться.
— Да, с уксусом и жемчужинами смешно. А вот когда ты собираешь корабли, судно за судном, готовясь к переправе, к сражению, к крови и смерти… А сенаторы болтают, что ты, безумец, собираешь раковины[358] на берегу как великую драгоценность! Дядя, это вовсе не смешно, поверь!
Клавдий действительно вновь позволил себе улыбку, о которой и пожалел тут же. Эту новую сплетню он сам же Калигуле и привез. В числе прочих, куда более важных новостей. Он не подозревал, что она так ранит душу племянника, пожалуй, промолчал бы тогда. Видно, так много у Калигулы обиды и горечи на душе, что и капля лишняя переполняет чашу…
— Я, дядя, устал от всего этого, — сказал цезарь. — Я так устал, ты и предположить не можешь. Я бы тоже улыбался. Когда бы ни так болела голова. Когда бы нога перестала дергаться. Когда бы я спал ночами и не мучала меня бессонница. Если бы ты знал, как тяжко беспокоят меня призраки и странные видения! Бывает, я заклинаю рассвет, призывая его приход, сидя на ложе. А уж если бы у меня не было судорог, может, я и вовсе бы стал счастлив. А когда бы Рим ценил то, что я пытаюсь ему дать, и не поливал меня грязью!
357
Клеопа́тра VII Филопа́тор (др. — греч. Κλεοπάτρα Φιλοπάτωρ; 69–30 гг. до н. э.) — последняя царица эллинистического Египта из македонской династии Птолемеев (Лагидов). Существует легенда о Клеопатре и жемчужине и множество ее вариантов; вот один из них. Однажды египетская царица заключила пари с со своим возлюбленным Антонием, римским политиком и полководцем, что превзойдет его в роскоши пиршеств, потратив на один пир огромную сумму — 10 000 000 сестерциев. В назначенный день по приказу царицы были накрыты столы, однако Антоний не обнаружил каких либо особенных угощений и изысков. Когда пришло время подавать вторые блюда, перед Клеопатрой поставили только чашу с таким крепким уксусом, в котором растворяется жемчуг (по другой версии — с вином). Владычица Египта носила серьги с двумя самыми крупными в мире жемчужинами, добытыми некогда в Индийском океане. Одну из них она сняла и бросила в чашу. Жемчуг растворился, и Клеопатра выпила драгоценный напиток. Она хотела также поступить и с другой жемчужиной, однако, третейский судья остановил состязание в роскоши, признав её победительницей.
358
В феврале-марте 40 года Калигула стал готовиться к походу в Британию. По различным оценкам, было собрано от 200 до 250 тыс. солдат. Однако войска, по трактовке Светония, достигнув побережья Ла-Манша, встали. Осадные и метательные машины были установлены вдоль берега, а Калигула почему-то приказал легионерам собирать в свои шлемы и туники раковины и ракушки как «дар океана». Эта версия не выдерживает серьезной критики, т. к. слово concha, которое Калигула якобы использовал в приказе собирать ракушки, обозначало на самом деле «судно» — следовало собирать небольшие лёгкие судна, из чего предполагается, что войска должны были приготовиться к переправе. А осадные и метательные машины, расставленные вдоль берега, были на самом деле корабельными; на начальном этапе военной кампании предназначались для отражения нападения морских судов бриттов. Косвенно версию укрепляют утверждением Светония (Cal., 47).