Дамы и господа: она была просто офигенна!
Я увидел ее лицо лишь на секунду, прежде чем она взяла сандалии, подняла карту и развернула ее так, чтобы можно было одновременно и читать, и заслоняться ею си солнца. Тогда, как будто перерезали туго натянутый канат, я скользнул с подоконника в комнату и опустился на стул. Почти без колебаний я аккуратно и с должным почтением положил на место перо и протиснулся мимо доски с приготовленным листом пергамента. И после этого, как я уже говорил, я потерпел поражение…
Я пулей вылетел из студии, остановившись только для того, чтобы захватить с собой лежавшие на обеденном столе ключи, не осмеливаясь еще раз выглянуть в окно, кубарем скатился вниз, по ступенькам (черт бы их побрал), и понесся по мостовой прямиком к магазину Роя. Я вихрем ворвался внутрь и рванул к прилавку:
– Рой, я… мне нужны самые лучшие апельсины какие только у тебя найдутся. Прямо сейчас. И еще один лайм – дюжину – то есть апельсинов дюжину я хотел сказать – и у меня нет времени их взвешивать, давай я просто возьму их в долг, а рассчитаемся завтра, или позже, когда скажешь, можешь добавить обычные пять процентов за задержку оплаты, как в ночное время, или сколько сочтешь нужным…
– Ой-е-е-ей. Спокойно, мистер Джексон. Спокойнее. Дышите глубже. Не надо паники. И не надо бросаться словами о надбавках и доплатах.
– Рой, где у тебя эти чертовы апельсины?
– Там же, где всегда, мистер Джексон, – на полке с фруктами снаружи. Вы пробежали мимо них, когда спешили сюда. Все так делают.
Я вышел из магазина и начал лихорадочно подбирать лучшие апельсины из ящика.
Рой остановился в дверном проеме:
– Очередная прекрасная юная леди, поэтому такая срочность, мистер Джексон? А ведь неделя еще только началась… А что, она сходит с ума по апельсинам?
– Рой, серьезно: могу я взять вот эти апельсины? Я, правда, никак не могу задерживаться.
– Угощайтесь. Приятно, когда товар уходит так быстро, – хихикнул он.
– Буду иметь в виду.
Я помчался обратно, пересек улицу, дрожащими пальцами вставил ключ в замок большой черной входной двери, побежал наверх, в квартиру, через холл, на кухню. Там я быстро вымыл руки и торопливо, яростно начал резать, жать, выдавливать сок, пока, наконец, лайм и все эти апельсины не превратились в напиток, который немедленно был отправлен в кувшине прямо в морозильник.
Потом я скинул одежду, стянув рабочую тунику через голову, а джинсы стряхнув с ног прямо на пол, как это делал перед сном. Я нырнул в душ. То обжигаясь кипятком, то застывая от ледяной воды, я кое-как освежился, затем наскоро вытерся и выскочил из ванной. Натянув любимые шорты и свежую, только что постиранную, молочно-белую рубашку с короткими рукавами, я ринулся назад, в прихожую.
Свежий апельсиновый сок с капелькой лайма – идеальное средство, чтобы освежиться и произвести впечатление на избранницу.
Еще одна, последняя проверка – я рванулся назад, к окну студии.
Она ушла!
О, черт!
Нет. Постойте!
Она просто сменила место. Она просто сменила место! Теперь она лежала на скамейке прямо под моим окном. Боже мой. Но сколько времени у меня еще есть? Я взглянул на предательски переменчивое небо. Серая тень облаков-разрушителей уже надвигалась с запада.
На этот раз я преодолел лестницу как чемпион по прыжкам через коня, уверенно опираясь руками на перила и совершая резкий прыжок на каждом повороте. Рюкзак больно бил меня по спине. Я вылетел из входной двери, сандалии шлепали по ступням, как ласты обезумевшего тюленя, пока я мчался по Бристоль Гарденс – поворот налево, к входу в общественный сад.
Который был закрыт.
О, боже, только не это! Неужели такова участь человека – всегда переживать разочарования и потрясения, впадая в праведный гнев при столкновении с явной несправедливостью?
Некоторое время я стоял недвижно, застыв посреди улицы Формоза, как долго странствовавший турист, растерянно жмурящийся от летнего солнца перед галереей Уффици: «Закрыто до следующего года из-за срочных реставрационных работ». Широкие, белые, непреодолимые двойные ворота примерно три с половиной метра высотой, насмехались надо мной, ярко сверкая на солнце. Ничего другого не оставалось. Мне придется проделать долгий путь, обогнув весь сад, чтобы войти через другой вход, с противоположной стороны. Я развернулся и рванул в обратном направлении, вверх по холму.
И вот наконец я вступаю в рай: внешне спокойный и невозмутимый, но мое сердце бешено колотится о ребра, как о прутья клетки. Я на пути к открытому участку сада, огибаю деревья, ступаю по траве, раздвигая ветви каштанов, еще немного – и вот она. Вот она – Венера с подушкой на скамейке.
В пятидесяти шагах от нее я намеренно хрустнул гравием. Она подняла глаза. Я ступил на траву и медленно пошел через лужайку, разделявшую нас. Черный кот лизал белую лапу.
Чертов свежий апельсиновый сок!
О чем, ну, о чем, ну, о чем я думал? Только полный идиот может предложить незнакомой женщине – с которой никогда не встречался, которую видит в первый раз, и то издалека, – угоститься апельсиновым соком? Какого черта я делаю? Она была передо мной: невинная женщина, занятая своими мыслями и делами, вполне счастливая, не нуждающаяся в мужском внимании, она хочет читать, хочет наслаждаться солнечным теплом и светом, хочет просто жить собственной жизнью. И вот он я… Что в меня вселилось? Бога ради, повернись назад, задай себе вопрос: что должна подумать женщина, когда какой-то неизвестно откуда взявшийся обормот врывается в ее ясный и безмятежный день и навязывает дурацкую идею пикника со свежим апельсиновым соком, и у него в рюкзаке не только кувшин с холодным напитком, но и два – два– стакана? Очнись, Джексон: только вообрази, как она потом будет рассказывать друзьям об этом эпизоде – их лица искажаются от неудержимого приступа смеха, – вообрази, как она рассказывает эту историю о жалком, жалком ничтожестве. Апельсиновый сок. Разве может быть что-нибудь ужаснее? Может быть что-нибудь болеепротивоестественное?
Противный сам себе и чрезвычайно напуганный, я чувствовал, как мой талант заводить легкую беседу испаряется, как дезертирующий призывник, по мере того, как я приближаюсь к ней. Но одеревеневшие ноги автоматически несли меня вперед.
В тридцати шагах от нее предполагаемое фиаско приобрело масштаб истинной катастрофы. Это было невероятно и бесцеремонно: она приготовилась встать со скамейки. Сначала она повернулась, чтобы сесть, ее великолепные колени сверкнули на миг из-под сарафана. Затем она забрала подушку и… просто встала.
Двадцать шагов. Я испытывал сплошной, непередаваемый ужас. Внезапно онаначала двигаться ко мне.Это было страшно – безнадежно – разрушительно. Свет померк. Она пошла через лужайку, срезая угол. Расстояние между нами теперь сокращалось с удвоенной скоростью.
Я: «Скамейка свободна?»
Она: «Она в вашем распоряжении».
Я: «Спасибо».
А потом она ушла, оставив лишь легкий аромат миндального лосьона от загара, тихий звук удаляющихся шагов по гравиевой дорожке – там, за моей спиной. Шесть шагов, семь, восемь. Я дошел до скамейки. Сел. Посмотрел ей вслед. Она уже скрылась из вида.
Поверхность скамейки еще хранила ее тепло.
7. Тройной дурак