— Товарищ старший политрук, вас к телефону вызывает комиссар дивизии Егоров.
Мухамедьяров поспешил к аппарату. По дороге думал: «Это еще зачем? Час назад разговаривали. Неужто что-то случилось?» Взял трубку, сказал:
— Слушаю вас, Сергей Александрович.
— Ну, друзья, поздравляю! — услыхал Ахмеджан Латыпович радостный голос Егорова, едва узнавая его. — Нашей дивизии присвоено наименование гвардейской и награждается она орденом Красного Знамени! Это награда и нам, коммунистам. Так и разъясните всему личному составу. Поздравь от моего имени Илью Васильевича, скажи Капрову пусть чарку поднимет!
Чувство радости и гордости охватило комиссара: что может быть выше для коммуниста, чем такая оценка его ратного труда! Ему вдруг захотелось, чтобы вот сейчас, тут, рядом, оказались отец с матерью, брат Талгат и сестры Амина, Муршида и Дельара. Ему даже почудилось, как мать Шамсикамал говорит отцу:
— Посмотри, Латып, наш ли это сынок, Ахмеджан? Что-то я его нынче не узнаю!
Да, изменился Ахмеджан. Они помнили сына, когда тот был комсомольским вожаком в родном Темире, а с тех пор прошла целая вечность: в конце двадцатых годов был секретарем Актюбинского губкома комсомола, потом призвали Ахмеджана в термезский кавалерийский полк, с которым гонялся он в седле за басмачами Ибрагим-бека и Джанаид-хана. Суровую школу жизни прошел в ту пору секретарь партийного бюро полка Мухамедьяров. Армия закалила его характер.
Долгим и трудным путем шел Ахмеджан Латыпович в минувшую войну к победе. На этом фронтовом пути было вдосталь всего: и победы, что радовали сердце, и невзгоды, ложившиеся тяжелым грузом на солдатские плечи, и могильные холмики, под которыми оставались боевые друзья. Ничто не забыто, никто не забыт. Но самыми памятными днями остаются дни сражения за столицу Родины — Москву.
Комната, в которой мы беседуем, полна книг. Вот мемуары Балтабека Джетпысбаева — комсорга полка. «Путь солдата», а это документально-художественный рассказ писателя Александра Кривицкого «Подмосковный караул» с дарственной надписью автора:
«Легендарному Ахмеджану Мухамедьярову — комиссару полка, откуда 28 героев-панфиловцев шагнули в бессмертие, дорогому другу, золотому человеку».
С большой душевной теплотой, с искренней любовью рассказывают они о нашем земляке.
В предисловии к «Подмосковному караулу» [1]Сергей Михалков отмечает:
«Любопытнейшие его (А. Кривицкого) изыскания в сфере воинской психологии соседствуют с портретами людей, написанными живыми красками, с тонкими переходами из света в тень. Таковы образы комиссаров-воспитателей двадцати восьми героев — Ахмеджана Мухамедьярова, Сергея Егорова и политрука Василия Клочкова».
А А. Кривицкий пишет [2]:
«Героизм есть результат целесообразного военного воспитания, говорит нам военная история. И моральный дух, поднявший двадцать восемь гвардейцев на вершину героизма, был не даром судьбы, не минутной вспышкой отваги, а славным итогом терпеливого, упорного воспитания людей».
И дальше:
«Мухамедьяров был... спокойный, волевой человек, он говорил немногословно, будто отмерял все, что нужно сказать в том или ином случае, — ни звука больше. Работал спокойно, но за его внешней флегмой скрывались упорство, настойчивость, желание сделать все точно, в кратчайший срок. Он хорошо знал людей полка, дружил с Гундиловичем, любил молодого, порывистого Клочкова, был человеком, беззаветно преданным долгу, и часто повторял:
— Присягу мы давали? Давали. Она наш воинский долг. Присяга — не Коран, серьезное дело. Ее выполнять надо...»
И вот миновала четверть века.
«Мы стояли с Ахмеджаном Мухамедьяровым в комнате Славы того самого знаменитого полка, где служил он в войну комиссаром. С той поры прошло уже ни много ни мало — четверть века, а в каждой такой четвертушке, как известно и старому и малому, ровно двадцать пять лет. Не всякий поймет, что означает этот срок, а только тот, у кого он лежит на загорбке. Да не один, а как тяжелый довесок к тому грузу, что пронесла на себе молодость. У нас с Мухамедьяровым была эта поклажа за плечами.
...На большом, наверно, переснятом с маленькой карточки фотоснимке верхом на Рыжем упружисто и лихо сидел Мухамедьяров, молодой темноглазый комиссар подмосковной обороны. По посадке его, по схваченному объективом движению видно: горячил коня. Фотография висела высоко. Задрав головы, мы глядели на нее, на это видение, возникшее оттуда, из снегов сорок первого года.
У Мухамедьярова смуглым блеском сверкнули глаза, он весь вытянулся, неотрывно смотря на самого себя, тридцатитрехлетнего, красивого, здорового, ладного, с белозубой улыбкой на темном лице. И эта встреча с самим собой была полна, мне показалось, и печали и торжества, странной смеси острых воспоминаний с мучительным ощущением безжалостного хода времени и гордости прошлым, годами, когда решалась участь всех людей нашей земли и его собственной, слитая с другими в буре, катившей валы по взбаламученному морю миллионы судеб...»
Генерал Панфилов высоко ценил его личный пример в бою, уменье поднять настроение, дух воинов.
Дочь генерала, Валентина, служившая в дивизии медицинской сестрой, вспоминает [3]:
«...16 ноября разгорелись особенно тяжелые бои: не умолкая гвоздила немецкая артиллерия, фашистские стервятники беспрерывно висели в воздухе. Кругом стоял оглушительный грохот разрывов. Казалось, земля рвется на куски, изрыгая фонтаны огня и копоти.
Поступившие к нам раненые сообщали тревожные вести: на всем участке нашей обороны танки, огонь и танки и снова беспрерывный огонь, а в воздухе ни на минуту не умолкает гул самолетов.
В этот день, день генерального наступления на Москву, враг твердо решил стереть в порошок все живое на своем пути.
Наши бойцы отражали яростные атаки танков бутылками с горючей жидкостью, противотанковыми гранатами, а когда не хватало противотанковых, бойцы связывали по нескольку пехотных и рвали ими гусеницы танков. Артиллеристы выкатывали орудия и били прямой наводкой.
Раненые говорили, что нашим очень тяжело. Фашисты рвутся к Москве. Их не останавливают ни громадные потери в технике, ни колоссальные потери в живой силе. Москва любой ценой...
17 ноября на рассвете я, санинструктор Стрельцов и санитар Григорьев получили приказ: пробраться в дивизион минометчиков 1075-го стрелкового полка, уточнить обстановку с выносом раненых, оказать помощь на месте.
До минометчиков было пять километров. Наш путь лежал через наблюдательный пункт дивизии в деревне Гусенево. Пока наши зашли на дивизионный пункт медпомощи, я заскочила к отцу.
Ох, как был рад отец нашей встрече!
Папа за эти дни заметно похудел, веки были воспалены, видно было, что он не одну ночь провел без сна.
— Вам сейчас, конечно, жарко? Работы много?
— Да, папа, работы очень много! Но не это самое главное! Главное то, что даже тяжелораненые отказываются уезжать в госпиталь, просят отправить в часть.
— Значит, ты слышала, Валюша, как сражаются мои орлы-гвардейцы? Да, именно гвардейцы, ты не ослышалась! Так сражаться может только гвардия!
— Ты знаешь, как называют нашу дивизию фашисты? Дикой дивизией. Видимо, потому, что дивизия многонациональная, им же, арийцам, не понять, как может объединиться тридцать четыре национальности в дружный, единый кулак. «Сами, — говорят, — черные, глаза узкие — дикий народ». Но я-то, Валюша, знаю, какие это прекрасные, талантливые люди! Сколько замечательных командиров, таких, как казах Баурджан Момыш-улы, выдвинулось у нас! Баурджан — отчаянный командир, любимец всех бойцов.
— Я, папа, слышала много о нем от раненых, очень они им гордятся.
— А Ахмеджан Мухамедьяров? Башкир по национальности. Какой большой души человек, умница! Или Джетпыспаев Балтабек! Хоть кого личным примером заразит, увлечет, недаром он комсорг полка у Ивана Васильевича, настоящий герой! Где только опасность — там и он.
Русские и казахи, туркмены и киргизы, татары, белорусы, украинцы... словом, тридцать четыре национальности дышат одной могучей ненавистью к врагу. Один за всех и все за одного! Техника бессильна против смельчаков. Это победа, да, победа! Сегодня бои уже ослабли, генеральное наступление на Москву захлебнулось! Не видать фашистам Москвы, как своих собственных ушей!