– По-моему, неплохо! – сказал громко.
Неля вернулась в цветастом переднике, поглядела строго. Они встретились глазами в зеркале.
Замерли. Смутились.
– Да. Тридцатый – ваш размер. Как влитые! Слегка разносятся, это же стопроцентный хлопок. И будет вообще хорошо. Только укоротить бы надо.
– Может, подвернуть? Слегка. Жалко отрезать. Я видел, так многие носят.
– Это дурной тон. Надо подшить.
– У меня сто восемьдесят рублей. Вас устроит?
– Что вы, мне сто шестьдесят хватит, вполне. Я не перекупщица!
– Нет! Я отложил сто восемьдесят рублей! Вы же рисковали. И ведь там же, маленький ребёнок. У сестры. Девочка… дочка. – Ему было приятно произносить это слово.
– Хорошо! Тогда я сейчас намечу длину и подошью. Жёлтыми нитками, в тон прострочке, у меня есть такие. Прочные. Проутюжу, и носите.
– Вы умеете шить! Прямо сейчас?
– Вам так хочется уйти в джинсах? Мне надо хотя бы пару дней.
– Жаль, конечно, я буду занят до четверга. Но, если надо… Я оставлю.
– Приходите в следующую субботу. Я всё сделаю, испеку яблочную шарлотку.
– Замечательно! Отметим обновку.
– Чаю выпьете? Сейчас. У меня «Три слона». Кофе растворимый, индийский. Конфеты «ассорти», латвийские.
– Пожалуй, кофе. Только кофе и сахар.
Неля расставила чашки. Засвистел чайник.
Роман протянул деньги.
– Вы мне доверяете такую сумму? А вдруг эта квартира какая-нибудь… явочная?
– Вы же – доверились мне! А ведь я мог быть переодетым сотрудником «органов»! Или «сексотом» – секретным сотрудником.
Неля с сомнением покачала головой. Он засмеялся и пошёл в ванную, мыть руки.
Краны громко зашумели. Трубы гудели от скопившегося в них воздуха, сотрясались в лихорадочных конвульсиях.
Он вернулся на кухню.
– У вас найдётся отвёртка и резиновые шайбы?
– Вот, в шкафчике, папины инструменты. Что-то осталось. Он умер. Два года почти прошло. Мы тут – одни женщины! – пожала плечами.
Роман неспешно возился с кранами, что-то напевал тихонько. Вернулся.
Они пили кофе. Проговорили до сумерек. О простом, но важном сейчас.
– Спасибо. Кофе замечательный! – он постоял немного.
– Индийский. Кофе – индийский. До субботы. – Протянула руку.
– Договорились! – Он пожал уютную ладошку и не хотел отпускать.
Роман шёл в общежитие и думал:
– Вещи влияют на судьбу человека. Потому что, это часть жизни. Видимая часть, но парадокс в том, что именно её-то, как правило, и не замечаем. Вещи сами по себе, без нашего участия, ничего не представляют. И совсем не такие, какими кажутся на первый взгляд. Как бы ни старались, мы никогда не узнаем о них всё. И даже если будет непоколебимая вера в это, надо ещё увидеть в происходящем важный сигнал из мира вещей. Тогда эта вещь обернётся на пользу другой стороной своего предназначения. Самой важной. И останется в памяти.
Так думал инженер Роман Мякишев, серьёзный молодой человек.
Он немного волновался, поэтому мысли были чуть-чуть торжественные.
Он вернулся через неделю.
Гвоздики, шампанское, сувенир – забавный, улыбчивый «старичок-домовик».
И остался.
Каждый год, десятого января Роман и Неля с друзьями собираются в сосновом лесу. Пьют глинтвейн, говорят тосты про «барахолку». Смеются, вспоминают «случайную не случайность» той встречи.
Хранят семейную легенду и первые джинсы Романа.
«А домани маттина»[1]
повесть
Ей нужна определённость. Молодая женщина, двадцати шести лет, недурна, образованна, хочет замуж. Я – не готов ответить…
Отшучивался, мол, секс – это фитнес для двоих. Говорил, что-то такое нёс, себя не узнавая, прятался за стихи, а думал – о чём-то другом? Нет – это был бездумный флаинг, но он производил впечатление глубокой задумчивости, я старался скрыться за этой ширмой. Стоп! Я же запретил себе, о ней!!! Сам себе, с большой обидой, что-то выговариваю. Обидно от того, что глупо? Мог бы играть и дальше, но, похоже, Марине это надоело. Уйти нормально, а главное, вовремя – большое искусство. Теперь вот, «зализывай раны» одиночеством. В отпуск придётся ехать одному.
В редакции отпускная пора. Безлюдно. Материалы накатывают мутным валом с разных сторон. Это хорошо, не остаётся времени копаться в своих проблемах.
Пытаюсь успеть, уложиться и не сорвать выпуск газеты. «Заливной язык» информационных агентств. Отвращение к словесным перевёртышам и усталость. Путаю день и ночь. Вместо сна – зыбкое ощущение суеты, бессонница. Радикальные средства вызывают изжогу, тошноту и раздражение. Мучаюсь этим, в голове суржик из русского и английского, хочется спать, но не получается. Как шпион – знаю, что на грани провала, и тороплюсь сделать невозможное, но по максимуму.