Бесо делает все, чтобы как можно дольше отсутствовать. Слишком тяжко на душе. Невыносимо прийти сказать: «Удача отвернулась от нашего Камо. Совсем отвернулась самым обидным образом». Верно, очень смахивает на вмешательство злого рока из трагедии Софокла, неумолимо сводящего на нет, перечеркивающего усилия героя в момент, когда цель совсем-совсем близка.
Конвойные, отдав должное пирожкам, безмятежно спят. Камо отправляется в уборную. Без затруднений перепиливает кандалы на одной ноге, принимается освобождать другую. Треск. Единственная пилка переломилась! Все. Конец… В кандалах не спрыгнешь на ходу, не сойдешь чинно на остановке. Кое-как объяснив Бесо, стоявшему на площадке между вагонами, что произошло, Камо плетется к своим сладко спящим конвоирам. Они не скоро пробудятся. Полная возможность без помех, без окриков прижаться лбом к холодному железу оконной решетки. Думать, думать…
Уходит ночь. Отдаляются горы. Сменяется караул. В арестантском вагоне никаких происшествий. Отменный порядок. В назначенный срок государственный преступник Семен Тер-Петросов будет доставлен в губернский город Харьков. Водворен в камеру номер пятнадцать второго отделения главного корпуса каторжной тюрьмы.
Подробностей никто никогда не узнает. Лишь то, что однажды услышит от Камо Софья Васильевна Медведева:
«Режим был ужасный. Что ни день, разыгрывались омерзительные сцены, свидетельствовавшие о свирепости нравов и духовном убожестве каторги… Постоянно приходилось опасаться начальства, ибо на всякое столь обычное при каторжном режиме оскорбление непременно ответил бы смертельным ударом, в ответ на который также получил бы пулю или веревку… Чтобы избегнуть столкновения с начальством из-за неснимания перед ним шапки и не поступиться в то же время своим самолюбием, выходил на прогулки всегда, даже в большие морозы, с непокрытой головой».
Тревожит Камо — все больше, серьезнее — судьба некоего Андрея, жаждущего окончить университет с помощью Джаваиры. Действительно, готова ли она оказать всемерную денежную поддержку? В письме от пятого июля пятнадцатого года: «Я особенно просил бы вас постараться устроить дела Андрея как можно скорее, так как он любит все скоро или же начинает печалиться. Итак, чем скорее сдаст государственные экзамены и заработает денег».
Полгода спустя: «Получил, дорогая Джаваира, твое письмо и очень, очень рад твоему решению, что ты хочешь на свой счет дать возможность окончить университет. А что касается времени, то три или четыре месяца не очень много. Но только прошу, чтобы именно через четыре месяца была дана возможность окончить, а то всякое откладывание на учащихся вообще отзывается плохо, а на Андрее в особенности. Дорогая, благодарю за решение и желаю успеха».
Джаваира расшифровывает безошибочно: «Андрей» — сам Камо, «университет» — освобождение из тюрьмы, «денежная поддержка» — связи и деньги, нужные для побега.
В Тифлисе ничего успешного. Джаваира с благословения Кавказского бюро большевиков едет в Харьков. Видится с братом. Камо разочарован, обижен задержкой — «Андрей любит все скоро». В помощи более не нуждается. Сам, сам! По собственному превосходному плану стремится довести себя до состояния… покойника. Несколько раз в сутки пьет крутой настой махорки. Худеет, бледнеет. Когда окончательно достигнет нужного вида — это очень скоро, — он притворится умершим. Его выволокут в мертвецкую, а оттуда убежать легче лёгкого.
Не договаривает Камо чистого пустяка. Прежде чем снести умершего арестанта в мертвецкую, его для верности изо всех сил ударяют большим деревянным молотком по темени. Такую подробность Джаваира узнает от заведующего коробочной мастерской тюрьмы Вайна. Человек он на редкость любезный, сговорчивый. Трудно сказать, где кончаются добрые побуждения и дает себя чувствовать корысть. Так или иначе Вайн соглашается, если риск будет хорошо оплачен, способствовать побегу через его мастерскую.
Теперь Джаваире уговаривать, убеждать всегда трудно поддающегося Камо. Чтобы прекратил пить отравляющий настой, не так тщательно готовил себя в покойники. Довод решающий: «Ты всегда говорил, что наши жизни принадлежат революции…»
Джаваира возвращается в Тифлис, чтобы раздобыть деньги для Вайна. Обещает Камо сразу вернуться. Оба убеждены: время Андрею закончить свой университет. Силы на исходе. Пока что младшей сестре Арусяк после нескольких попыток удается узнать женевский адрес Миха Цхакая. Написать ему — давнее желание Камо.
«Дорогой и многоуважаемый друг товарищ Михо!
Во-первых, я извиняюсь, что Вас огорчил своим необычным арестом, но в этом я не виноват…[48], а во-вторых, простите, что я не писал Вам, хотя я этого очень желад и много, много хочу Вам сказать, но нет возможности. Я жив, здоров и очень бодр, только не достается свобода. И если выйду, думаю, что удачи будут, так как на воле есть старые преданные товарищи и мы вместе не будем знать неудачи. Кроме того, как я без них не могу делать дело, так и они без меня…
Пока до свидания, целую крепко. Вам преданный
Камо».
Многими усилиями деньги к концу лета 1916 года в Тифлисе собраны. Приобретен билет на пятое августа. За несколько часов до отхода поезда громкий, настойчивый стук в двери: «Вам телеграмма». Первая мысль: «Неужели Камо…» Джаваира торопится открыть. Жандармы, понятые. Обыск. Метехи… Почти в полном составе взят Кавказский центр большевиков, многие из актива. Чтобы никаких проявлений живой мысли в местности, объявленной на военном положении — в ближнем тылу огромного Кавказского фронта, протянувшегося от Южного (Персидского) Азербайджана до побережья Черного моря.
От Камо арест Джаваиры скрывают. Пишут — заболела воспалением легких. Тяжелая форма. Осложнения…
Житейская эта хитрость себя не оправдывает. В болезнь, длящуюся несколько месяцев, Камо не верит. На душе плохо. Как никогда, одиноко, горько.
«5 марта 1917 года. Здравствуйте, дорогие сестры! Вот что, дорогие: старый строй сменился новым. Но я ничего не ожидаю хорошего, так как люди, взявшие власть в свои руки, как мне кажется, неспособны что-нибудь сделать дельного… Дорогие! вы не переоценивайте момента и не волнуйтесь обо мне. Меня еще не выпустили, и я не знаю, выпустят ли, хотя всем известно, что все мои дела сделаны для революционных целей. Если, несмотря на все, меня не освободят, вы не хлопочите и не просите никого обо мне. Если они забудут меня, тем лучше для меня и тем хуже для них.
Только прошу, дорогая Джаваира, приехать ко мне возможно скорее, и если ты будешь обманывать меня обещаниями, как до сих пор, то имей в виду, что от меня более писем не получишь и я порву с вами всякие сношения. Хотя порвать мне очень трудно будет, но что же делать, когда тебя не уважают как личность и жалеют, как несчастного брата. Эта жалость для меня большое оскорбление. Я замечал ее и до сих пор, но терпел и думал, что свидимся и поговорим. Это до сих пор под разными предлогами тебе не удалось. Я жив, здоров и очень, очень бодр. А денег Андрей не получал и говорит, что и не следовало присылать, так как не было нужно».
Это в понедельник, пятого марта 1917 года. А во вторник шестого, в один и тот же утренний час произойдут два события. Одного, в сущности, плана. На свободу выйдет большевик Камо. Покинет опекаемый им край наместник Кавказа великий князь Николай Николаевич. Рушатся основы. Быть великому смятению…
24
«Шло собрание. Говорили, что Камо приехал и должен прийти. Вдруг в задних рядах возникло движение. Камо! Ему жали руки, целовали его. Когда он вошел в более светлое место, зааплодировали все — весь зал, президиум.
Камо был худ и бледен, голос был едва слышен. Его трудно было узнать даже мне, хорошо знакомой с ним не один год», — запись Ольги Вячеславовны Спандарян.
Близкий друг — Барон Бибинейшвили: «Физически Камо был почти сломлен. Иногда посреди беседы он застывал с недоговоренным словом на губах и с невыразимой скорбью смотрел куда-то вдаль. Особенно изнуряла его тяжелая болезнь желудка. Давал о себе знать настой махорки, который он пил в харьковской тюрьме».
48
Письмо на маленьком, узком листке симпатическими чернилами. Не все слова сейчас возможно разобрать.