— Вы, кажется, недавно с Кавказа? Что там делается в литературной жизни?
Откровенно говоря, я смутился, так как ничего не мог ему ответить — мне тогда не приходилось сталкиваться с литераторами. Выручил Лев Шаумян, который рассказал о Василии Каменском, Сергее Городецком, Рюрике Ивневе — с ними он недавно встречался в Тифлисе, где еще господствовали меньшевики. Шаумян говорил, что эти поэты выступают с лекциями, читают свои произведения, настроены просоветски, ведут себя мужественно.
Екатерина Сергеевна пригласила всех к столу. Аккуратно была разложена на нем разномастная посуда: тарелки, кружки, чашки, стаканы разных цветов и размеров — все, что удалось собрать у соседей. За стол уселись молча, но бурное оживление наступило, когда был подан мастерски приготовленный Екатериной Сергеевной плов, а за ним появились и слоеные пирожки. Авель Енукидзе был виночерпием и разливал коньяк с учетом возможностей и потребностей каждого: кому немного — на донышке, кому побольше…
Алексей Максимович задумался, как бы что-то вспоминая, и рассказал историю, которая произошла с ним в одиночной камере Метехского замка. Он тогда не назвал года и месяца, но было это, как удалось уточнить, в 1898 году.
Какой-то праздник. Возможно, троицын день. Всем арестованным принесли с воли передачи — вкусную еду и даже вино. Из камер неслись громкие голоса пирующих, песни. Алексей Максимович хмуро ходил в своей одиночке из угла в угол. Не было у него близких, никто ему ничего не принес. Надзиратель, добродушный человек, шагал по тюремному коридору, время от времени заглядывал в «волчок», сокрушенно, сочувственно покачивая головой. Потом на некоторое время надзиратель исчез. Оказывается, он бегал домой — жил он во дворе тюрьмы. Зазвенели ключи, заскрипели дверные засовы, и на пороге камеры появился надзиратель. В одной руке у него был глиняный горшок с горячей долмой[58], в другой — большая кружка с красным вином. Как бы стесняясь, не глядя в глаза, надзиратель буркнул, ставя на стол свои приношения: «На, ты тоже гуляй» — и быстро вышел.
Алексей Максимович сказал, что он часто вспоминает этот случай. И не мог не вспомнить его сейчас, поедая вкусный плов Екатерины Сергеевны.
Вечер был очень интересным. Миха Цхакая рассказал забавный случай, связанный с одним из его путешествий. Камо по своему обыкновению шутил и оживлял разговор бесконечными историями, которых он знал великое множество…»
Если вернуться к первым страницам воспоминаний Софьи Васильевны — к тому месту, где мельком обронено: «…в одном из своих сочинений, заключенных в зеленой тетради». Что за тетрадь, уцелела ли, если да, то у кого, в каком городе хранится?
Начинаю поиски.
В Москве — ничего. В Ереване — ничего. Взываю к своему фронтовому товарищу, доктору исторических наук, директору Армянского филиала ИМЛ при ЦК КПСС Геворку Гарибджаняну. Он полон сочувствия, смущается, будто за ним несуществующая вина: «Все, что есть на русском и армянском о Камо, все показали. Ручаюсь, никакой тетради Камо в Армении нет!»
Еду в Тбилиси. Пути-то всего-навсего полчаса на самолете.
— У нас одна-единственная тетрадь Камо — для домашних занятий по русскому языку. В ней диктанты, изложения. Заполнена простым и синим карандашами.
Тетрадь считалась переданной ереванскому Историческому музею вместе с другими личными вещами Камо. Почему-то не взяли.
Твердый зеленый переплет. Не то чтобы тетрадь… Типолитография преуспевающей в свое время торговой фирмы «Мюр и Мерилиз» придавала этому своему творению несколько иное назначение. Сугубо бухгалтерское. Каждый лист пронумерован, начинается словами: «дня 191… г.» и состоит из трех отрывных частей: корешка, накладной, квитанции.
Все листки до пятьдесят четвертого отсутствуют. И бог с ними. Камо или его педагог (по воспоминаниям Софьи Васильевны дольше и энергичнее всех с Камо занимался Владимир Александрович Попов) порядковый номер поставил чернилами в правом верхнем углу 54-й накладной. В центре большими буквами карандашом:
«Свыше вдохновленный раздался звучный глас Петра: за дело с Богом…»
Диктанты с обязательным выписыванием ошибок. Иные слова, вероятно, особенно трудно дававшиеся, повторены по десять-пятнадцать раз. Жесткая, неумолимая требовательность к себе. После всего пережитого, перенесенного за два десятилетия немыслимой борьбы… Диктанты, изложения, пересказы. «Вольная тема» — описание своей комнаты, вида из окна:
«Комната, в которой я живу и занимаюсь, представляет собой правильный четырехугольник длиной две с половиной сажени, а шириной около четырех аршин, вышиной пять аршин. Белый оштукатуренный потолок оканчивается карнизом. Паркетный дубовый пол. Стены оклеены до двух третей своей вышины пестрыми обоями, а одна треть белой бумагой. Благодаря этой оклейке комната залита светом и имеет веселый вид.
В комнате одно окно. Глядя в него, я вижу сад с большими деревьями. Одни деревья стройно тянутся ветвями кверху, другие, те, что по краям ограды, раскидывают свои гибкие ветви по разным сторонам. Стволы деревьев осыпаны снегом.
Справа виднеется прекрасное по своей архитектуре белое здание архива Комиссариата иностранных дел. К левому крылу этого здания прилепилась маленькая домашняя старинная церковь с зеленым куполом, оканчивающимся золотой головкой. Все это: сад и строения — окружено красивой каменной оградой. Впереди виднеются разноцветные крыши домов и высокая башня Румянцевского музея. Еще вдалеке виден огромный золотой купол Храма Христа Спасителя. В солнечный день купол ярко сверкает в голубом небе. Всю эту прекрасную картину дополняет изящная, стройная и легкая башня Боровицких ворот. Насколько вся эта картина прекрасна и приятна для глаз при ясной погоде, настолько она тускла и печальна во время пасмурной погоды…
Перед окном стоит небольшой дубовый, крытый малиновым сукном письменный стол. У стола этажерка с пятью полками. Эти полки завалены всевозможными книгами, газетами, картами.
В нише висит портрет Председателя Совета Народных Комиссаров Ленина. Напротив портрет Марии Федоровны Андреевой, революционерки, финансового агента ЦК, известной актрисы, светской дамы. Владимир Ильич окрестил ее кличкой «Феномен». На других стенах фамильные портреты Стасовых в ореховых рамах…»
Снова диктанты, изложения, краткое содержание прочитанного. И его, Камо, видение, его толкование пословиц, басен, русской классики и, конечно же, с детства любимой истории. Его оценка бояр, царя Ивана Грозного, беглеца-перебежчика в стан врагов России князя Курбского: «Сравнивать прямо нельзя, по-моему, подлец, как наш кавказский меньшевик. Нельзя против своей родины призывать заграничные штыки».
Мысли о Мцыри:
«Мцыри — человек кавказской души. Он являлся натурой, не способной к ограниченной монастырской жизни. Он стремился к свободной, боевой жизни, и если ему не изменили бы его слабые силы, то он добровольно никогда не вернулся бы в монастырь. Основной мыслью Мцыри было стремление очутиться в родном краю и быть среди своего народа».
Об одной из басен Крылова:
«Баснописец хотел показать людям, насколько бесполезно обращать внимание на ложь и клевету завистников правого дела, как в личном предприятии, так и в общественном.
Историческим фактом, иллюстрирующим сказанное, можно считать отношение большевиков к своим мелкобуржуазным и буржуазным завистникам…»
Дальше у Камо о приезде Ленина в Россию в семнадцатом году и о гнуснейшей клевете на большевиков в связи с известным «пломбированным вагоном». И косвенное указание времени, когда тетрадь заполнялась: «…после разгрома Врангеля… В 1920 году, издающаяся в Берлине газета «Руль»…»
Взгляд на Петра Великого:
«Петр I, как великий преобразователь России, прекрасно понимал мудрую, старую истину, что новое вино не наливают в старые мехи».
Между планом домашней работы — «Отражение личности Лермонтова в «Демоне» — и очередным упражнением по грамматике просто черновик записки:
«Не может ли Пф. прислать мне еще чего-нибудь хорошего. Может быть, чего-нибудь Т. Манна. Я еще ничего не знаю из его произведений».