На «черных воронах» (так назывались тюремные автобусы) нас отвозили на товарную станцию Ярославского вокзала. Там нас ожидал поезд, составленный полностью из теплушек — товарных вагонов, приспособленных для тюремных перевозок. В них были двухэтажные нары, подобие туалета и одно маленькое окошечко. Заключенных в вагон набивалось столько, что на нарах можно было размещаться только вплотную. Поезд шел до Владивостока целый месяц — по расписанию товарных поездов. На землю мы сходили только один раз — в Красноярске. Там нас строем вели в баню через весь город, под усиленным конвоем с собаками.
По счастливой случайности мне удалось занять место на верхних нарах — у окна, и я имел возможность увидеть Сибирский тракт хотя бы с одной стороны поезда. Под Москвой на станциях и полустанках нас встречали и провожали осиротевшие, плачущие женщины— они знали расписание тюремных поездов. Некоторые из нас бросали им записки-письма, чтобы они переправили их родственникам[133]. Ветер раздувал записочки, и женщины бежали за ними вдогонку. И доходили эти записочки по адресам.
Кормили нас, конечно, плохо. Часто давали соленую селедку — в наши дни это деликатес. Голодные люди съедали ее, понимая, что положенной нормы воды не хватит. И тогда при остановках на станциях и полустанках вдоль поезда летел крик: «Воды, воды…»
И если плохо кормили, то хорошо охраняли. Каждый вечер подушно пересчитывали и деревянными ломиками простукивали пол, а где-то на крыше стоял пулемет.
Да, так вот и шли тюремные этапы по России — одних везли в лагерь, других на новые допросы. Была разработана индустрия тюремного транспорта — свои вагоны[134], свои правила перевозки, кормления, охраны. Тюремные перевозки составляли существенную часть транспортной службы страны.
Бухта Золотого Рога
Наконец Владивосток. Солнечный день, как в южном городе. Нас ведут опять подконвойным строем через весь город.
Идем мы раздельно, повагонно — так требуется. Но я все же пробегаю по всему строю. Узнаю то одного, то другого, расспрашиваю, за что, сколько, с кем вместе.
Зона на берегу залива. Спокойное, приветливое, залитое солнцем слегка голубоватое море. Как не согласуется этот вольный морской пейзаж с колючей проволокой и столь привычными нам будками для часовых. Всматриваюсь в море после вагонной тоски, и кажется, что оно хочет приласкать, извиниться за безумство страны.
Если бы меня спросили, каким должен быть герб нашей страны, я бы предложил сторожевую вышку с часовым— в память о погибших и в назидание потомкам, — чтобы никогда не забывалось и никогда не повторялось такое. Это было бы настоящее раскаяние.
В зоне долго шло оформление — товар строго подотчетный, поэтому счет, пересчет, шмон, перешмон, сличение с документами. Стемнело, дождит, нас наконец направляют по разным отделам зоны. Меня и одного серьезно больного — к особой калитке, где передают местной администрации: они все в темных плащах с поднятыми капюшонами и ручными фонарями— так инквизиторов рисуют на картинках. Мне команда: «Взять под руку больного и идти!» Идем. Вдруг одна фигура поворачивается ко мне, опускает капюшон и поднимает фонарь:
— Что, Вася, не узнаешь?
— Миша!
Да, это оказался Михаил Степанович Черевков — художник, в недалеком прошлом муж сестры Иона Шаревского. Вот где снова пересеклись наши пути с человеком другого, чуждого мне мира — мира изысканной московской богемы в стиле Оскара Уайльда. Удивительно, но и там в предлагерной зоне он отличался от всех остальных своей художественностью — все на нем из тряпья, все износилось, но во всем ощущалась рука художника.
Итак, я оказался в особой части зоны — там были, с одной стороны, тяжелобольные, с другой — заключенные, выполнявшие работу по учету прибывающих и по подготовке документов к дальнейшему, Магаданскому этапу. Удивительно, но тогда к канцелярской работе еще допускали осужденных по политической статье[135]. Возглавлял всю эту команду бывший врач Большого театра. Он ее и подбирал.
«Курортная» зона за решеткой: богемная интеллигенция[136] и море совсем близко — кажется, сбежать чуть вниз, и можно было бы окунуться в его воды. Но нет, ведут в баню. Там уже все в руках блатного мира.
У меня тут же украли ботинки, и ходил я по курортной зоне в одних галошах и в них же был доставлен в Магадан (хорошо, что не босиком — в курортной зоне ведь ничего не выдавали, что было, в том и ходили).
133
Опытные зеки, несмотря на тщательный шмон, ухитрялись сохранять огрызок карандаша, обрывок бумаги и бритвенное лезвие.
134
Для индивидуальных перевозок существовали и другие вагоны: «сталинские» — это обычные зарешеченные купейные вагоны — в их переполненных купе бывало нестерпимо тесно и душно, и «столыпинские» — с салоном на весь вагон, что было вполне комфортабельно; и сейчас, когда я слышу имя Столыпина, то вспоминаю вагоны его имени — гуманным был все же суровый русский властитель.
135
Официально считалось, что политических заключенных в нашей стране нет. Пресловутая 58-я статья считалась обычной статьей Уголовного кодекса. Все осужденные по Уголовному кодексу — уголовники. Но на самом деле звучала эта статья зловеще.
136
Позднее я узнал, что особо избранные представители курортной богемы могли каким-то образом долгое время избегать дальнейшего этапа. Там шла своя тайная жизнь. Издавался даже иллюстрированный журнал гомосексуальной направленности. Это удивительно. В любых условиях человек остается самим собой.