Снова надо ходить по различным учреждениям и предлагать свои услуги. Опять тайно ночевать в чужих квартирах. У меня уже кончились мои «большие» колымские деньги, приходится продавать через комиссионный свои вещи[165].
Наконец получаю назначение в Алма-Ату в Среднеазиатский географический трест.
Приезжаю. Прихожу на место назначения. Там на меня смотрят удивленными глазами:
— Как, вы ничего не знаете?
— Нет, не знаю.
— И о Роберте не знаете?
— Первый раз слышу.
И вот мне рассказывают о трагическом эпизоде, разыгравшемся на местной сцене театра абсурда.
Роберт был студентом, примечательным лишь тем, что его мать, врач, была известным венерологом города. Ему, естественно, все было дозволено. Ради развлечения он занимался грабежом. Вечером накануне моего приезда «засыпался», пытаясь в центре города отнять часы у какого-то важного лица. Из соответствующего отдела был звонок в МВД:
— Вы что там, спите и не знаете, что делается в городе?
И вот теперь звонок в дверь квартиры. Роберт уже спит. Мать открывает дверь. Входит целая группа сотрудников казахстанского Министерства внутренних дел вместе с заместителем министра. Мать успела крикнуть сыну:
— Пришли. Обороняйся!
Он выхватывает из-под подушки два револьвера и начинает отстреливаться. Всех убивает. Сам тяжело ранен. Убивает и свою раненую мать со словами:
— Тебя все равно убьют, только с мучениями.
В больнице Роберт порвал на себе швы и умер.
Выслушав этот трагический рассказ, я наивно спрашиваю:
— А какое же отношение это имеет ко мне?
— А как же! У вас нет политического чутья.
Итак, моя работа в Алма-Ате не состоялась. Я был
направлен в Усть-Каменогорский филиал Геофизического треста. Там мне предстояло наладить спектральный анализ горных пород. Этот вид работы вполне устраивал меня. Здесь можно было «проявлять творческую инициативу».
Понравился мне и город. Тогда Усть-Каменогорск выглядел скорее как большое сибирское село. Немощеные, пыльные улицы. Добротные одноэтажные деревянные дома со ставнями на окнах. По вечерам носятся стаи собак, готовые сбить с ног. Народ замкнутый, нелюдимый. Непросто было снять комнату — все относились с подозрением к пришельцу. Но зато как привлекательны просторные воды Иртыша. Теплые заводи у берегов как будто специально устроены для купания. Щедрый южносибирский базар. Горы и горы арбузов — от этого колымчанин мог обезуметь.
Но вот в начале 1949 года вызывают меня в Алма-Ату для отчета. Это насторожило — какой смысл отчитываться за полугодовую работу?
Делаю отчетный доклад. В деталях описываю все, что сделал. Командировка почему-то задерживается. Наконец вызывает директор треста. Там двое ждут меня. Все ясно.
— Вы арестованы. Ваше оружие, ваши часы.
Часы у меня оказались. Открывают заднюю крышку и смотрят, нет ли там записки с тайными адресами.
И вот я поначалу в одиночной камере главной Алма-Атинской тюрьмы. Прекрасная современная тюрьма. Все-таки есть забота о людях, хотя и странная. Но мы, не привыкшие к заботе, рады и такому ее проявлению.
«Радиопараша» приносит сообщение о том, что арестовывают повторно всех, у кого была статья 58–10–11 или пострашнее. В благоприятном случае будет вечная ссылка, в неблагоприятном — снова лагерь.
Допрашивает следователь-казах, достаточно образованный и хорошо владеющий русским языком. На допросах повторяются прежние обвинения в компактной форме. Теперь уже бессмысленна борьба. Ее просто нет — нет свидетелей, нет очных ставок. Им зачем-то нужно выполнять эту формальность, мне важно не попасть в разряд «неисправившихся», иначе снова лагерь.
Неожиданно следователь просит подписать бумагу об окончании следствия.
Перелистываю свое новое дело: куча каких-то ничего не значащих бумаг общего характера. И вдруг одна существенная, свидетельствующая о том, что новых показаний против меня нет. Спрашиваю:
— Каков же смысл нового дела, если нет новых, дискредитирующих материалов?
— А я, — отвечает он, — думал, что Вы умный человек.
— В чем же моя неумность?
— Судьба это. Понимаете? Сегодня я вас допрашиваю, завтра вы будете допрашивать меня.
И, смотрите, он не сильно ошибся в прогнозе. Если и не я, то кто-нибудь да допрашивал его. Все-таки не зря многие называют нашу страну евразийской. В ней больше, чем где-нибудь еще, действует не трезвый смысл, а судьбинное безумие, порождаемое восточной деспотией.
165
Предвидя инфляционный удар — обязательный обмен денег на новые купюры в соотношении 10:1,— я, приехав с Колымы, купил хорошую, но не очень нужную одежду и теперь распродавал ее.