Смысл жалобы состоял в следующем.
Податель ее интролигатор, то есть переплетчик по роду своей работы имел возможность читать много разнообразных книг, а потому «посядал много науки в премудрость божаго слова пообширного рассуждения». За такое «обширное рассуждение» он попал в немилость у кагала, который и отомстил по-своему. Ночью катальные верховоды напали на домик переплетчика, забрали его десятилетнего сына и привезли в прием для сдачи в кантонисты. Интролигатор-переплетчик представил «присяжное разыскание», то есть свидетелей, утверждавших, что его сыну всего лишь семь лет, но кагал в свою очередь представил другое «присяжное разыскание» о том, что мальчику уже минуло двенадцать. Интролигатор предчувствовал, что кагал сильнее его и, не надеясь восторжествовать в этой борьбе, отчаянно умолял воинское присутствие подождать «только один день» с принятием его сына. Далее он писал, что нанял «охотника» и везет его к сдаче, а просьбу эту посылает «в уперед по почте».
Просьбу интролигатора было невозможно удовлетворить. Его самого и наемника в Киеве еще не было, а мальчик уже привезен и назавтра назначен к освидетельствованию. Было ясно, что если сынишку интролигатора признают здоровым, то по «наружному виду» его зачислят в кантонисты тем более, что прием заканчивался, а недобор мальчиков был большой.
Не будучи в состоянии помочь просителю, Лесков отложил жалобу в сторону, но из головы у него не выходил этот бедный начитанный переплетчик. Ему все представлялось, как тот прилетит сюда завтра со своим «обширным рассуждением», а его дитя будет уже в казарме, куда так легко попасть, но откуда выбраться трудно.
— И все мне становилось жальче и жальче этого бедного жида, — продолжает автор, — в просьбе которого так неожиданно встречалось его «широкое образование», за которым мне тут чувствовалась целая старая история, которая вечно нова в жестоковыйном еврействе. Не должно ли было это просто значить, что человек, имевший от природы добрую совесть, немножко пораздвинул свой умственный кругозор и, не изменяя вере отцов своих, попытался иметь свое мнение о духе закона, скрываемом буквою, — стал больше заботиться об очищении своего сердца.
И вот дело готово: он «опасный вольнодумец», которого Талмудизм стремится разорить, уничтожить и стереть с лица земли. Если бы этот человек был богат, совсем позабыл Егову и не думал о Его заповедях, но не вредил фарисейской лжеправедности — это было бы ничего, — его бы терпели и даже уважали бы и защищали; но у него явилась какая-то ШИРЬ, какая-то свобода духа. Вот этого подзаконное жидовство стерпеть не может, и восемнадцать столетий еще не изменили этой старой истории[5].
Лескову стало жаль интролигатора и он решил помочь ему. Он хотел было ходатайствовать перед флигель-адъютантом — чиновником, посланным из Петербурга для наблюдения за набором — об отсрочке на один день освидетельствование мальчика. Однако дело это осложнилось такими роковыми случайностями, что спасти мальчика могло разве только чудо…
Вечером того же дня, когда после закрытия присутствия (при огне рекрутов не осматривали) начиналась подготовительная канцелярская работа к следующему дню, Лесков сидел в комнате, Смежной с канцелярским залом, и просматривал бумаги. До него вдруг донесся шум. Случалось и раньше, что молодые чиновники затевали свалку, резвились. На этот раз шум вдруг резко прекратился, орава куда-то отхлынула, и канцелярия как будто сразу опустела. Заинтригованный, он взял свечу, пошел к выходу на лестницу, посмотреть, что случилось, и ему представилась следующая картина. На просторной террасе столпившиеся чиновники наседали на плечи друг другу и смотрели в середину образованного ими круга, откуда чей-то задыхающийся голос вопил скверным жидовским языком:
— Ай-вай, спустите мене, спустите, бо часу нема, бо он вже… там у лавру… утик… Ай гашпадин митрополит… ай-вай, гашпа-дин митрополит, когда ж, ви же стар чоловик… ай-вай, когда же ви у Бога вируете… ай… што же это такой бу-у-дет! Ай, спустить мене, ай… ай!
— Куда тебя, парха, пустить! — остепенял его знакомый голос солдата Алексеева.
— Туда… гвалы… я не знаю куда… кто в Бога вируе… спустите… бо я несчастливый, бидный жидок… що вам мине держать… що мине мучить… я вже замучин… Спустите ради Бога.
— Да куда тебя, лешего, пустить: куда ты пойдешь, куда просишься?
— Ай, только спустите… я пиду… ей-Богу, пиду… бо я не знаю, куда пиду… бо мине треба до сам гашпадин митрополит…
— Да разве здесь, жид ты этакой, сидит господин митрополит! — резонировал сторож.
5
Русское законодательство имело в виду эту фарисейскую мстительность и в IV томе Свода законов были статьи, которыми вменялось в обязанность при рассмотрении общественных приговоров о сдаче евреев в рекруты «за дурное поведение» обращать строгое внимание, чтобы под видом обвинения «в дурном поведении» не скрывались козни фанатического свойства, мстящие за неисполнение тех или других «еврейских обрядов»; но евреи это отлично обходили и достигали чего хотели. (Прим. автора).