Бабушка вспоминает, что, когда она встретила Гарегина-папи, у него была привычка щелкать пальцами. Как будущий врач, Сати-тати посоветовала ему бросить дурное занятие, потому что с возрастом это приводит к артриту. И тогда дед по-доброму засмеялся, протянул ей правую руку и сказал: «Разреши тебе ее предложить». Так они признались друг другу в любви, а Гарегин-папи еще добавил, что ради нее будет щелкать пальцами только на левой руке: «Пройдет двадцать лет, и мы сравним мои руки. Перед тем, кто окажется прав, проигравший встанет на голову и прочитает стих из "Взятия Тмкаберда"»[13]. Во время одной из таких забав к ним в комнату ввалились К. с киргизкой, сделавшей аборт, – дед знал, что они скоро приедут, но держал в тайне от бабушки. Гарегин-папи, обрадовавшись, что их теперь опять четверо, тут же схватил киргизку и, попросив Сати-тати быть понежнее с К., пошел с ней в соседнюю комнату. Сати-тати уверяет, что она с К. не спала, а только издавала звуки, чтобы дед через стенку думал, что все идет по его плану.
Проходит пара месяцев, и Сати-тати беременеет. Гарегин-папи было радуется: у него и у К. будет общий ребенок от одной женщины. Но Сати-тати его обламывает: спала она все это время только с ним и будет нечестно по отношению к К. сковывать его несуществующим отцовством. Дед в бешенстве бросается к К., чтобы тот убедил его, что спал с Сати-тати. К. с гордостью заявляет, что между ними был только анальный секс. За это ему тут же прилетает оплеуха от Сати-тати, и К. признается, что он при ней только мастурбировал на газету. Киргизка, приехавшая с К. из Еревана, впадает в истерику: ей обидно теперь, что ее по рукам передавали, а эта (показала на Сати-тати) спала только с одним, и это вообще нечестно. Обиженные К. и киргизка уходят, оставив деда и бабушку наедине.
К стыду Гарегина-папи, который решает поступить благородно, они играют свадьбу, когда у Сати-тати уже большой живот. На торжестве даже присутствует Арекназан, которая в обычной жизни никогда бы не одобрила союза своего сына с деревенщиной, но она понимает, что эта простушка спасла как минимум их род от позора и как максимум – жизнь Гарегина-папи, слухи о вольномыслии которого разнеслись по всему Зангезуру и грозили обернуться тюрьмой. Параллельно дед понимает, что его лечение идет успешно и в ближайшее время он точно не умрет. Он даже радуется рождению первого сына – моего дяди Геворга.
После смерти Сталина по Капану пошли слухи, что скоро будут реабилитации, а за ними последует и возмещение. Гарегин-папи надеялся, что ему в каком-то новом виде вернут княжеский статус и причитающееся – признание его интеллектуальной мощи, возможность заниматься просвещением, а следовательно, и некоторую беспечность. И на радостях, пока весь город плакал, он увез бабушку на романтический пикник в горы. В конце октября в один день произошло сразу два события – родился мой отец и пришло письмо о реабилитации семьи. Никакого возмещения или восстановления прав не предусматривалось, дед отныне считался таким же советским человеком, как и остальные. Это решение КПСС привело его в большое уныние, и дед снова захандрил.
В это же время в Ленгрупу вернулся наглый Михаил К., который устраивал большие гулянки и всем поэтому нравился. Когда на него запала Назик, Гарегин-папи, чтобы предостеречь сестру от кутилы, решил с ним снова сдружиться – так, думал он, будет проще понять, какие у того намерения. Вместе они ушли в недельный запой (дед брал исключительно обаянием, обходясь без спиртного) и вскоре вместе исчезли из города. Через пару дней Сати-тати получила телеграмму, что Гарегин-папи в Москве.
Через неделю дед приехал в Ленгрупу, где сообщил бабушке, что не хочет тратить жизнь на каторжную работу, поэтому теперь занимается фальшивомонетничеством в лубянских подвалах (как глубокомысленно сообщает Геворг-хопарь, деньги, печатаемые на монетном дворе, предназначались на секретные нужды, но не попадали в финансовую отчетность страны), – и уехал обратно. Оттуда он писал письма шифровкой: первое слово каждого абзаца читалось целиком, а потом нужно было читать уже каждую вторую букву следующих предложений в абзаце. Так, в его длиннющем письме-отчете, в котором дед рассказывал о походе на футбольный матч на стадионе ЗИЛа, где играло «Торпедо» (дед был его поклонником), можно прочитать: «правительство не вернуло княжество я его создам» и «благодаря тебе я выздоровел поживем в двадцать первом веке», уверяя, что скоро все будет как у древнеримских греков.
13
Стихотворение армянского поэта Ованеса Туманяна (1869–1923), из которого дед любил строчки: «Друзья! Мы в жизни гости все. / Со дня рожденья мы / Бредем по суетной стезе, / И ждет нас царство тьмы» и кучу другого фатализма.