Так и росли Горгом-папа[4], Геворг-хопарь[5] и Арменуи-кхокурь[6] – каждый с мыслью, что назовет своего первого сына Гарегином. Сначала у дяди Геворга родилась дочка, но Гарегиньей он ее назвать постеснялся, поэтому она Фаина теперь. Потом сын родился у тети Арменуи и она, конечно, тут же назвала его Гарегином, но мои отец и дядя две ночи переубеждали ее, что нельзя это имя отдать под Петросянов (фамилия мужа тети), и в конце концов она сдалась, назвав сына Давидом – в честь Давид-Бека, освободителя Капана, памятник ему стоит на центральной площади.
А потом родился я – первый сын по мужской линии, Гарегин Гургенович. Следом пошли мой двоюродный брат Горгом (в честь младшего брата дяди, моего отца) Геворгович, потом – мой родной брат Геворг (в честь брата моего отца, моего дяди) Гургенович. В начале 1994 года родился еще один мой родной брат – и тут наступил кризис имен, потому что все Гарегины, Горгомы и Геворги использованы, всем оказана честь, все хотели дочку, а тут такое. Опять в свидетельство поставили «Армен» и пошли по домам придумывать имя. Из ступора всех выводит трагический случай: на войне погиб сын уже упомянутого Титико, Сейран, – и в память о нем его имя получил наш с Геворгом-ахперем[7] брат.
Род по отцовской линии – Мелик-Хачатряны – считался княжеским по тому праву, что мой прапрапрадед Геворг был наместником семи сел. Он так много повоевал, что стал Геворг-беком, и это настолько вскружило ему голову, что он отмежевался от Мелик-Хачатрянов и пустил новую ветвь Мелик-Геворгянов. С прапрадеда Гарегина пошла традиция сохранять в роду имена Геворг и Гарегин, а княжеская приставка «Мелик» отпала от страха, вызванного приходом советской власти.
Часть 1
Семья матери
Глава 1
Горностаям чужды заботы простых людей
В середине 1950-х годов мать моей матери, Вартик-тати, жила со своими мамой и младшей сестрой в деревне Арачадзор (в переводе – «первое ущелье»), которая была в составе области городка Ленгрупа (типа «ленинские горы», в пяти километрах от Капана). По югу Армении было известно, что именно в Арачадзоре живут самые глупые женщины в мире, – виной тому были молибденовые месторождения, действующие со времен Второй мировой, и постоянный северный ветер, который пригоняет туда ядовитые пары, пагубно влияющие почему-то только на женские головы. Поэтому мой будущий дед Эдвард, сам будучи из Ленгрупы, не питал надежд найти себе здесь жену.
Эдвард-папи редко появлялся в Арачадзоре, он приезжал сюда иногда на выходные к похожему на Гитлера старшему брату Размику (родители их умерли молодыми, и следила за ними выпивающая тетя, у которой своих детей было то ли двенадцать, то ли тринадцать). Развлекались два брата тем, что измывались над арачадзорками: например, ловили девушку и забрасывали ее математическими вопросами про самолеты из точек А и Б. Больше всего они смеялись не потому, что те не знали решения, а потому, что интересовались, что такое самолет. Так у них укрепилось пренебрежительное отношение к женщинам, но был и обратный эффект – в Эдварда влюбились все деревенские девочки. А когда статный и умный Эдвард в двадцать пять лет пошел работать сразу на руководящую должность в угледобывающую шахту в Ленгрупе, так и вовсе с ума посходили.
Несколько раз Эдварда-папи похищали местные отцы, чтобы женить на своих дочерях. Поначалу они, конечно, в отчаянии сулили в приданое тонны муки и куболитры тутовой водки, но чаще дело заканчивалось ударом куском молибденита по голове за большим кустарником. В итоге у моего будущего деда было несколько сотрясений мозга, вместо носового хряща ему вставили какую-то железяку, несколько раз угрожали убить, а один раз даже стреляли, но пуля прошла насквозь, не задев ничего важного. Был случай, когда его вовсе увезли далеко за Арачадзор в заброшенную церковь, где морили голодом. Когда его вызволил Размик, повязанные молодые мучители признались, что Эдварда они заперли, чтобы проучить, а то не получается конкурировать с ним.
После этого случая Эдвард-папи сосредоточился на работе в Ленгрупе. Когда ему исполнилось двадцать семь, начальство наградило его комнатой в коммуналке, и это событие дед приехал отмечать в Арачадзор. Гуляли мужской компанией, потому что Размик испугался, что с девушками дело может плохо закончиться. И как-то ночью Эдвард-папи вышел в нужник. Не опуская физиологических подробностей, Вартик-тати рассказывает, что гоняла тогда ночью шакалов от курятника и увидела, как некто при лунном свете зигзагами перебегает через мост, долго смотрит себе под ноги, расстегивает брюки и падает в кусты. И пошла посмотреть, что там такое произошло. Нашла она любимца деревни на карачках с голой задницей и упершимся головой в землю. Вартик-тати испугалась и побежала обратно, но ее настиг Эдвард-папи. Он нес пьяный бред и звал выпить. Думая, что Вартуш слабоумная, дед предложил загадку: он отпустит ее, если она даст правильный ответ на один вопрос. Дед снял обувь и сказал: «Считай, что каждый башмак – это погон пуль от пулемета, который тебе нужно доставить однополчанину, а ему там нужно отстреливаться. Но весят они, как ты понимаешь, много – скажем, десять килограммов каждый погон. И за один переход через реку тебе нужно донести двадцать килограммов пуль. Как ты это сделаешь?» И с этими словами он положил ботинки перед бабушкой, а сам встал на другом конце моста, чтобы той некуда было отступать. А Вартик-тати взяла башмаки и, жонглируя ими в воздухе так, чтобы в одно мгновение в руках был всегда один, перешла через мост, поставила один ботинок деду на голову, другой выкинула в речку и убежала в дом.