Пока ехали, дед вывел Элинберга на откровенный разговор, и эти признания предателя, как Гарегин-папи потом расскажет дяде, перевернули его сознание. Выяснилось, что после возвращения из Капана этот шпион написал положительный отзыв на деда, после чего ему поручили следить за каким-то военным офицером. На него Элинберг по доброте душевной тоже написал положительный отзыв, но позже оказалось, что тот шпионит в пользу английских спецслужб. В КГБ решили не прощать проколов агенту – Элинбергу предложили безбедную пенсию по инвалидности. Но тот вместо тихой жизни перешел работать на людей, на которых работал Михаил К., существуя в некотором смысле как бандит, на нелегальном положении. И теперь он следил за Стрельцовым.
Гарегина-папи больше всего было удивило, что все эти люди были советскими функционерами. Как сказал Элинберг, когда следили за дедом, то подозревали, что он, грубо говоря, противник советской власти (что, в общем-то, было правдой). А теперь лучшие представители этой власти следят и хотят подгадить хорошему человеку и кумиру миллионов лишь за то, что он не захотел связывать свою жизнь с девушкой, которая ему не нравилась. То есть, как это понял сам дед, одни и те же люди были и на стороне добра, и на стороне зла.
За этим разговором они доехали до гаража, где дед признался Элинбергу, что не собирается участвовать в деле Фурцевой, поэтому тот, если ему дали такое задание, может его тут же пристрелить.
Элинберг поехал в сторону Лубянки, где деда встретили у подъезда рядом с гастрономом, повели в подвалы, где отколошматили как следует и даже, шепотом признается Геворг-хопарь, лишили, как сами думали, способности к деторождению. Продержав несколько недель его у себя, К. сказал Гарегину-папи, что разочаровался в нем и не думал, что он такой слабак, не врубающийся в то, в какой он стране живет. И пусть дед едет в свой Капан и продолжает заниматься своими мелкими культурными делами. В тот же вечер Элинберг отвез деда на вокзал, а через день дед уже был в Капане[17].
Глава 14
Люблю, когда люди выкладывают все напрямую. Только не всем подряд. И в свое время
Пока дед отсутствовал, Арекназан готовила Геворга-хопара к учебе (прабабушка была образованнейшей женщиной и за свою жизнь прочитала тысячи книг, так что дяде не приходилось сильно напрягаться – он просто пересказывал в школе то, что ему накануне вечером рассказала она), Илья Айпетич налаживал счастливый быт с Назик. И у всех заботы были приятные, и только Сати-тати мучилась с Горгомом-папой, пытаясь искоренить его одичалость. Мой отец уже в трехлетнем возрасте бил детей во дворе и отбирал игрушки и конфеты, не стесняясь присутствия их родителей. Те потом приходили к нам домой и жаловались, что Горгом-папа грозился: «Гарегини тыкханем! Кампеты ете чытас, кино чес теснелу!»[18] «Кампеты» заменялись на «кхакхалик» или «шор» («игрушка» и «одежда» соответственно по-армянски), но постоянной была угроза, что билетов в кино тем не видать. Часто он оказывался элементарно слабее тех, на кого нарывался, но ему все же удавалось выбивать из малышни безделушки, которые бабушка отбирала у него и возвращала недовольным родителям детей – и так по кругу.
17
26 мая 1958 года Эдуарду Стрельцову было предъявлено обвинение в изнасиловании, за что он получил семь лет лагерей. В заведенном на него деле написано, что Стрельцов изнасиловал девушку на даче у Эдуарда К. Несмотря на то что у хозяина дачи группа крови совпадала со стрельцовской, рассматривать его в качестве подозреваемого не стали, но впоследствии он был переведен из военной авиации, где в то время служил, в гражданскую. По версии Геворга-хопара, Фурцева наказала обоих – и Михаила К. (за то, что не сумел скомпрометировать Стрельцова с азартными играми; бросила тень на семью через брата), и Стрельцова (за то, что не женился на ее племяннице; засудила по ужасной статье).
18
Перевод с грамотного армянского: «Я сын Гарегина! Не отдашь конфету – кино больше не увидишь!»