РОКОВОЕ ТРИНАДЦАТОЕ
Благодать южных широт канула в прошлое. День ото дня делалось холоднее. Свирепели весенние северные штормы, налетали снегопады, а промозглая влага серых туманов уже закрадывалась во все уголки «Рюрика»…
Вахтенный матрос осторожно постучал в дверь.
— Слышу! — ответил капитан.
Коцебу поднес фонарь к циферблату. Стрелки приближались к полуночи — пора было сменять Глеба. Коцебу поднялся, потягиваясь, надел мундир и шинель, накинул зюйдвестку и, широко расставляя ноги, вышел на палубу.
Он сразу же оглох и ослеп: океан ревел, соленые брызги сплошной завесой стремительно неслись над палубой. «Рюрик» качало так, что Коцебу спросонья едва удержался на ногах. Ну и штормяга!
Капитан принял вахту, и Шишмарев, пожелав ему благополучно отстояв «собаку», как по-моряцки звались эти ночные вахтенные часы, ушел в офицерскую каюту.
Коцебу огляделся. Шторм переходил в ураган. Вокруг не было видно ни зги. Двое матросов с трудом управлялись со штурвалом. «Рюрик» стонал и скрипел. Коцебу поднял фонарь, увидел усатое и мокрое лицо матроса.
— Ну как, Прижимов? — спросил капитан.
— Солененького бы не пришлось хлебнуть, ваше благородие, — серьезно отвечал Прижимов. — Число-то тринадцатое!
— Попробуем впятером держаться, — вслух подумал Коцебу и, оставив на палубе двух штурвальных, Петра Прижимова и еще одного служителя, приказал остальным, для вящей безопасности, сойти в кубрик.
Океан сипло ревел, рвал с волн седые гребни, кренил бриг с борта на борт.
— Береги-и-сь! — отчаянно закричал кто-то, и в ту же секунду Коцебу заметил огромный вал, поднявшийся над «Рюриком». Капитан ничего не успел сообразить, как океанская громада рухнула на палубу. Коцебу подбросило и шмякнуло обо что-то твердое и острое. В глазах у него ослепительно сверкнуло, закружилось, и он потерял сознание…
Очнувшись, Коцебу почувствовал мучительную боль в груди. Он сморщился, охнул и приподнялся. Рядом с собой он услышал слабый стон, вгляделся и увидел Прижимова. Матрос лежал, уткнувшись лицом в мокрый настил палубы. Превозмогая боль, капитан попытался поднять Петра. Тот, стиснув зубы, выговорил:
— Ногу повредила, проклятая.
Коцебу оставил матроса и, добравшись до люка, крикнул:
— Все наверх!
Гигантская волна, прокатившаяся над «Рюриком», не оставила в «живых» ни одного местечка на палубе. Бушприт[16] — полуметрового диаметра дерево — был переломан, как сухая былинка. Штурвал разлетелся в щепы. Коцебу, увидев, что вся команда уже на ногах и что доктор с Хорисом уносят Петра Прижимова, передал Шишмареву вахту и, бледный, прижимая одну руку к груди, а другой обхватив за плечи матроса, медленно побрел в каюту. Дотащившись до койки, он снова потерял сознание. Боцман Трутлов разул его, накрыл шерстяным одеялом и на цыпочках выбежал из каюты за доктором.
Почти две недели добирался потрепанный бриг до Уналашки. Не единожды в эти апрельские дни швырял корабль озлившийся океан; теперь разве лишь мрачный юморист назвал бы его Тихим.
Коцебу не поднимался с койки. Разбитая грудь болела нестерпимо. Он до крови закусывал губу. Глаза его стекленели, бледное, осунувшееся лицо покрывалось потом. Временами, когда боль чуть-чуть стихала, одна и та же мысль жгла его мозг: неужели не удастся? Неужели судьба не позволит ему выполнить главное? Он вспоминал Гёте: человек умирает, лишь согласившись умереть. Капитан «Рюрика» отнюдь не согласен умирать. Вот он сейчас соберется с силами, встанет и твердой походкой выйдет на палубу. Бедный Глеб! Туго ему одному… Вот он сейчас поднимется… Кто злится на свою боль, тот одолевает ее… Коцебу слегка привстал, опираясь на локоть. В глазах у него мутилось. Он чувствовал на лбу руку Эшшольца. Издалека доносился его приглушенный ласковый голос:
— Спокойно, Отто Евстафьевич, спокойно! Все хорошо, все хорошо…
Двадцать четвертого апреля открылись снеговые вершины гористой Уналашки. Бриг входил в знакомую гавань с куцым бушпритом, с негодным такелажем, с расшатанными мачтами и отставшей, рваной медной обшивкой. Команда со слезами радости на глазах толпилась на палубе.
Два месяца простоял «Рюрик» в Капитанской гавани. Правитель Российско-Американской компании Крюков ревностно пособлял экипажу восстановить утраченные силы.
К бригу ежедневно подходил баркас, груженный свежей рыбой и мясом. Присланы были и байдары, и пятнадцать алеутов, и толмачи-переводчики — словом, все, что просил капитан в прошлом году.