— Занавески открыты, Глория. Ты хочешь, чтобы нас видел весь мир?
— Почему бы и нет? Почему бы не поделиться с ними твоей удачей, Мичинелли?
Ему было не совсем наплевать на соседей. Не двигаясь с кресла, он провел руками по золотистому, упругому животу Глории, просунул их между ее ног. Ее трусы были теплыми и влажными. Кожа блестела от мелких капелек пота.
— Сними туфли, — потребовал Майк.
Глория наклонилась перед ним, ее груди легли в его ладони. Майк медленно обводил их округлости холодными пальцами, чувствуя ее глубокое дыхание. Затем он отстегнул застежки резинок, удерживавших чулки, и его руки остались на возвышении ее ягодиц, пока она медленно спускала чулки. Склонившись над ним, она сняла его галстук, расстегнула рубашку и легко провела длинными, пожарно-красными кончиками ногтей вниз по его груди к животу. Ее руки неловко задевали его напрягшуюся плоть, пока она пыталась расстегнуть пряжку ремня его джинсов. Майк позволил ей немного побороться с пряжкой, получая удовольствие от вида ее стиснутых зубов и досадливо поджатой нижней губы, затем отстранил ее, чтобы встать и раздеться. Физически они были хорошей парой, ее золотистая голова была всего лишь на дюйм-два ниже его темной, оба были длинноноги и мускулисты. Два стройных, длинных тела прижались друг к другу, разделенные только белой полоской трусов Глории. В следующий момент она сняла и их.
Руки Глории тут же обхватили его затвердевший член, двигаясь медленно и умело, ее голова нагибалась все ниже, ее язык ласкал его грудь, облизывая и нежно покусывая выступ ключицы, крепкую шею, спускаясь к соскам. Она опустилась на колени и взяла член в рот, действуя как профессионал, без спешки, без нерешительности, равномерно и четко, углубившись в работу, ее большой рот был полон им.
Майк стонал от наслаждения, направляя голову Глории, массируя кожу ее волос, его руки вцеплялись в ее растрепанные волосы. Вдруг он грубо повалил ее на пол и улегся сверху, втиснув колени между ее ног и прижимаясь к лобку. Его рот исследовал выпуклости и впадины ее тела, напряжение ее мускулов, кисловато-соленый привкус кожи. Каждый дюйм ее тела отвечал на его касания, ее бедра жадно терлись о его собственные, ее голова раскачивалась из стороны в сторону на подушке ее волос. Его пальцы проскользнули в нее, теплую и влажную, ее дыхание стало быстрым и учащенным. Он остановился, удерживаясь на одной руке, и поднял голову, чтобы заглянуть в ее прищуренные кошачьи глаза, золотые и распаленные. Он вошел в нее резким усилием, которое, он знал, было нужно ей, и увидел, как ее глаза вспыхнули, словно удивляясь, почувствовал ее внутреннюю дрожь. Майк прекрасно владел собой. Сжав рот в тонкую, жесткую линию, он сосредоточился на лице Глории, на ее диких глазах и хриплом дыхании.
— Итак, я больше тебе не нужен, а, детка? — заговорил он быстро, грубым, злым голосом. — Так ты уже достаточно выучилась?
— Нет, Мичинелли, ублюдок, ты нужен мне, — прошептала Глория.
— Я не расслышал, детка, повтори еще раз.
— Ты нужен мне, Мичинелли. Ты нужен мне, нужен, нужен, нужен… — захныкала она, повторяя слова как мантру, зажмурив глаза и закусив нижнюю губу, ее восхитительные груди напряглись, ее ноги плотно обвились вокруг его талии.
Майк почти отодвинулся, мучая ее, и глубоко вонзился в нее снова, увидев, как ее глаза распахнулись от шока. Ее руки взлетели на его спину, заталкивая его теснее и глубже в себя, боясь, что он может покинуть ее.
— Запомни, Глория…
— Я помню. Никаких царапин, — в самом пике страсти она закинула руки за голову, в позу полного подчинения и покорности. Это был его любимый момент. Она стонала и содрогалась, шепча: «Ты ублюдок, Мичинелли, ты ублюдок, ублюдок, ублюдок…»
— Верно, детка, я ублюдок, и сейчас мой ход!
Потребовалась вся решимость Тедди, чтобы отказаться от ужина с Кристианом де Клемент-Гранкуром. Она встретилась с ним за чашкой кофе по возвращении в Париж и с твердостью отклонила его ухаживания. Когда он спросил, можно ли пригласить ее на ужин, Тедди сказала, что уже приглашена. Это было правдой — она договорилась поужинать с Чарли, приехавшим в Париж по делам.
Кристиан выглядел так, словно его сердце было разбито, но втайне ликовал. Он любил всяких женщин — и тех, кто падал в его объятия, как переспелая слива от первого прикосновения к дереву, и тех, кто сопротивлялся ему, как дикая кошка, и тех, кто оставался отчужденными и noli-me-tangere[8] — все они были хороши для охоты. Чем дольше тянулась охота, тем более захватывающей была окончательная победа. Как бы то ни было, он знал, что получит их — всех, любого типа. В конце концов.