Закончив прогулку, он вошел в дом и оторопел: за уже накрытым столом безмолвно сидели все приглашенные в полном составе. Значит, следили в окно и притаились. При его появлении молча встали, вытянув руки по швам. Почерк Юлиана, его режиссура. Сразу включившись в игру, Д. Д. скомандовал:
— Вольно.
— Разрешите обратиться, — гаркнул Юлиан. — Мы тут посоветовались, проголосовали и все единогласно приняли решение поздравить тебя!
И праздник пошел своим чередом.
Сима с любопытством вглядывалась в Софелию, сидящую рядом с Кирой Александровной. Софелия спокойно, словно бы чуть вопросительно смотрела на всех ясными, эмалированными, синими глазами. Даже у здоровых бывают жидковатые глаза, а у нее взгляд кристально чистый, ясный и выражение, кажется, совершенно определенное. Или никакое? Пустота? «Именно это-то и страшно!» — подумала Сима и обратила внимание на руки Софелии и на тоненькие, белые, почему-то все время чуть дрожащие, пальчики с детскими ноготками. И ноздри все время трепещут и часто схлопываются, словно от какого-то непонятного переживания, похожие на крылья бабочки. У Юлиана тоже ноздри неспокойные, но словно у норовистого коня, и он даже сопит, но тогда и все лицо выражает еле сдерживаемое бурное чувство. А у Софелии лицо безоблачное, спокойное, тихое.
Архитектор вдруг обратился к Юлиану:
— Примус, ты в самом деле решил осесть навсегда слесарем в своем ЖСК? Или образумишься? У меня есть на примете отличное место…
Юлиан был уже под хмелем и взорвался бурной речью:
— Покорно благодарю! Меня аж дрожь по коже продирает, как вспомню все эти м е с т а. Все эти плановые отделы, где я не ко двору, споры с дундуками о бесспорных вещах, что экономически эффективней: лить или варить? Я им конструкции, а они мне инструкции! Обрыдло держать руки по швам, рапортовать: «План выполнен!» А план-то полулиповый! Только чтобы как-то выкрутиться, вывернуться, выскользнуть в данный момент и спокойно получать потом зарплату и премии. Одно свято: бумаги, документы, отчеты, как Симиному отчиму. Мне по ночам снилось: вбегаю в кабинет директора, обвязанный гранатами, и бросаюсь под его лакированный письменный стол, как в войну бросались под вражеские танки. Только этот стол в тысячу раз покрепче, побронированней. Его никакими гранатами не взорвешь, только если с начальственных небес бомбу сбросят. Уф! Мне казалось, на последнем моем заводе директор и его подпевалы каждый с одним полушарием, воспринимающим только все лучезарное, розовое. А другое полушарие, чувствительное к темному, скверному, выключено навсегда. Все это не для моего характера! — закончил Юлиан и махнул рукой так, словно и впрямь бросал гранату под директорский стол. И вдруг фыркнул: — Мила, когда узнала, что я п р о с т о й с л е с а р ь, сказала: «У тебя не профессия, а хамство!» Так что, Симочка, не один твой отчим против брака со слесарями!
Сима с любовью посмотрела на него.
— Ладно, — усмехнулся архитектор. — Бывает, человек от рождения ни с чем не согласен, ему даже не нравится, что небо синее, а траву бы он сделал сплошь розовой, и человечество не устраивает в целом. Это лучше, чем равнодушие, м а я х а т а с к р а и з м, как выражается Лева.
— Или швейцарство, как выражается Сима, — добавил капитан и обвел всех глазами, словно набухшими юмором.
— Именинника не задевать, у него сегодня статус неприкосновенности! — подал голос Лев Евгеньевич. — Лучше поговорим об искусстве. Может, например, из меня выйти музыкант или артист или я уже абсолютно безнадежен? И копошиться мне пожизненно в пределах нечерноземного базиса, а надстройка для меня навсегда за семью печатями. И останусь я навсегда une médiocrité[7], кажется так в «Племяннике Рамо», de même espèce[8], что и вся толпа, помните, это самое презрительное клеймо для Дидро. Даже выдающийся негодяй есть все-таки выдающийся, а не une médiocrité. Кронин, правда, стал писателем в сорок лет. Юлиан, а какой период ты считаешь самым важным для формирования художника?
Спросив это, Лев Евгеньевич невесело улыбнулся.
— Детство! — не задумываясь, ответил уже захмелевший Юлиан. — Интерес к миру тогда еще не пере… Простите. Не переориентировался от животного к человеку. Человек тогда еще был мне полностью непонятен. Стопроцентно. Меня больше интриговали Белый Клык и Джерри и Майкл, брат Джерри, нежели Мартин Иден, Евгений Онегин или склочная, как наша тогдашняя соседка, Анна Каренина, вместе взятые. Поведение Багиры я наблюдал с большим вниманием, чем действия Маугли, и уж тем более Печорина, героя не нашего времени. «Анну Каренину» же, читанную мне вслух мамой, я ценил только за описание Фру-Фру и скачек. Слушая опять же в исполнении мамы «Войну и мир», я жалел, что Толстой не придумал и не описал кулачную драку Безухова с Курагиным из-за Наташи, предварительно поучившись выразительному мастерству у Дюма. И еще, помню, жалел, что Наполеон не попался Пьеру, а то бы он приемом загнул ему руку за спину и заставил подписать договор о капитуляции и восстанавливать Москву. Ужасным в ту войну мне казалось, что в руках наполеоновской армии очутился и Московский зоопарк, и Уголок Дурова, и цирк.