Но когда приезжают Папа и Мемо, сердце у меня болит. Первым в комнату входит Мемо, он качает головой, словно хочет дать понять мне, какая же я идиотка. Уверена, Папа заставил его поклясться, что он не скажет ничего такого, что огорчит меня, и потому он всего лишь смотрит на меня и качает головой, словно я такая дура, что не имеет смысла говорить со мной. А затем, прежде чем в комнату входит Папа, добавляет к этому: «Ну ты даешь, Лала».
– Mija, – говорит Папа, увидев меня, и разражается слезами. Он дрожит так, словно я умерла и восстала из мертвых. Для меня это слишком – видеть Папу таким сокрушенным, и все заготовленные для него слова вылетают у меня из головы.
Как-то Мама и Папа сильно поссорились из-за чего-то там, и Мама так разозлилась на него, что прогнала из дома. Той ночью он не пришел ночевать. Не было его и на следующую ночь, и на следующую. Он отсутствовал четыре долгих дня. Наконец наш кузен Байрон сказал нам, что Папа спит в мастерской на полосатом диване. Когда наконец Мама пустила его обратно, оказалось, что Папа переменился. Он съедал принесенный ему на подносе ужин, лежа на своей оранжевой типовой кровати, и смотрел новости на испанском, те же, что и всегда, а его ноги отмокали в розовом пластиковом тазу. Но выглядел он иначе. Усталым. Скукожившимся. Лицо у него было серым, все в пушинках и ворсинках, волосы в беспорядке. Он казался acabado, конченым человеком. Поев, он освобождал мне место на ручке кресла, крепко обнимал меня и шептал на ухо: «Кого ты любишь больше, Маму или Папу?» И как-то раз я ответила ему: «Tú, Papá. Тебя».
И теперь, глядя на Папу, такого несчастного, такого acabado, мне хочется опять солгать ему.
Папа обнимает меня и всхлипывает на моем плече. «Не могу, – икает Папа. – Не могу. Даже позаботиться о тебе. Это. Все. Моя вина. Я. Виноват. В этом. Позоре».
Я думала, Папа приехал утешить меня. Но это я должна поддерживать его и говорить: «Мне так жаль. Я люблю тебя, Папа. Не плачь, пожалуйста. Я не хотела сделать тебе больно». Но я не могу выговорить такие слова. И потому молчу. Мой рот открывается и закрывается, я лишь тоненько стону, словно разматываю шелковую нитку моего тела. Тело разговаривает на своем языке, существовавшем до языка. Более честном и точном.
82
Король пластиковых чехлов
Большие перемены. «Обивочная мастерская Трех королей» процветает под руководством Дядюшки Малыша и Дядюшки Толстоморда. Папа не может поверить этому. Папу приглашают вернуться. В конце-то концов, он член семьи. Но при условии, что заправлять всем будет Толстоморд.[525]
Дядюшка перестроил все дело. Он нашел старую кондитерскую фабрику на Фуллертон-авеню, и они обслуживают многочисленные рестораны, гостиницы, похоронные бюро. «Мастерская Трех королей» – один из главных спонсоров утреннего радио-шоу Хосе-Чьяпы. Уиннетку, Уилметт сменили Пльзень, Литл-Виллидж, Гумбольдт-парк, Логан-сквер и Лейк-вью. Братья Рейес фотографируются в коронах и королевских одеяниях, и все бы прекрасно, если бы Папа не выглядел таким печальным. У него лицо короля Лира, а не короля Мельхиора.
Бог знает почему, но на рекламе красуется только папина фотография. Как на страницах газет El Informador[526] и La Raza[527], так и в рекламе Канала 26, он появляется в слишком большой для его головы короне под надписью «Иносенсио Рейес, El Rey [528]пластиковых чехлов».
Папа несчастлив. Он не хочет прославиться как «король пластиковых чехлов», но таков уж он есть. И на что ему жаловаться, раз у них нет отбоя от клиентов? Но эти клиенты хотят, чтобы им обили хромированные кухонные стулья или автомобильные сиденья тканью в тигровую полоску. Папе приходится нанимать americanos, и постепенно los polacos, los alemanes и даже los mexicanos [529]уступают место американцам, держащим нетерпеливый указательный палец на степлере. Выросло новое поколение обивщиков, не умеющих держать в руках молоток, не знающих вкус гвоздя. Не проходит и часа, как они изготавливают очередной обитый синим бархатом изогнутый диван или кровать со спинкой из красного атласа.
525
Сядь за стол с завтраком, подумай о своих заботах. Налей себе чашку чая и подумай о пузырьках.
Можешь взять свои слезы и дать им упасть в чашку. Отнеси их к реке и вылей в воду. Пусть их унесет поток до самого океана, где их съедят рыбы, которых съедят рыбы, которых проглотит кит, который станет таким старым, что сгниет.
Он умер, и его туша осталась на дне океана, а все знают, что, когда туша разлагается, составляющие ее вещества возвращаются в океан.
И море делает то, что должно, и скоро получается соленая вода (которую не очень-то приятно пить), потому что она по вкусу совсем как слеза (и ее пропускают через фильтр), и она течет из крана (и наливается в чайник), который вот-вот закипит. Теперь подумай о своих заботах. (