Это как в истории о вулканах, которую рассказал мне Маленький Дедуля, когда я была ребенком. Так любят мексиканцы. Они не могут быть счастливы, пока не убьют тебя.
Ты автор telenovela о своей жизни. Будет это комедия или трагедия? Выбирай.
Эрнесто. Он был моей судьбой, но не конечным пунктом назначения. Вот что я о нем думаю.
– Каждое первое число месяца они скармливают нам какую-нибудь историю, – говорит Мама. – Они никогда не вносят плату вовремя. Считают, что у нас полные карманы денег? Нам тоже нужно оплачивать счета. Они просто используют нас, вот что. Te hablo. Я с тобой разговариваю, Иносенсио.
Мы купили двухэтажный дом без лифта на Хоман рядом с Фуллертон. Мы живем на верхнем этаже, а Рафа и Зденка – внизу. Подвал снимает семья chaparritos из Мичоакана. Мама думала, будет здорово стать домовладелицей, – до тех пор, пока не стала ею.
На одной конфорке у Мамы шкворчит стейк, на другой – tortillas, а еще на одной она разогревает frijoles [532]Папе на ужин. «Я постоянно, постоянно что-то готовлю и разогреваю. Я собираюсь бросить это занятие. И что тогда?»
Она жалуется, но еда – единственный язык, на котором она способна говорить свободно, единственная для нее возможность спросить: «Кто любит тебя?»
– Mija, умоляю, – говорит Папа, туша одну сигарету и закуривая другую. – У меня сегодня утром случился большой coraje [533]с Толстомордом по поводу диванчика на двоих. А теперь еще и это. Я устал.
– Ну, я тоже устала, – продолжает Мама. – Я намучилась с этими жильцами. Предупреждаю, если ты ничего не предпримешь, то в дело вмешаюсь я! Ты слышишь меня?
– Не волнуйся. Я позабочусь об этом, – говорит Папа.
Спустя короткое время он возвращается, выполнив свою миссию.
– Я все уладил.
– Шутишь. Уже? Как?
– Я снизил им плату.
– Боже милостивый! Ты с ума сошел? Я поручила тебе это дело, и посмотрите…
– Послушай, Зойла, послушай меня! Ты помнишь те времена, когда десять долларов так много для нас значили? Неужели не помнишь? Помнишь, что у нас иногда не было даже десяти долларов, даже этой малости, чтобы протянуть до конца недели? Это было так давно, и не знаю, как ты, но я никогда, никогда не забуду, как стыдно мне было унижаться перед тем псом Марселино Ордонесом каждое первое число месяца. – И по-английски добавляет: – Я чувствовал себя больным.
И он выглядит больным, лицо у него какого-то странного цвета.
Мама ничего не говорит. Я не знаю, смирилась она, или сердится, или что еще, но что-то святое опускается в комнату и на короткое время одаривает ее мудростью молчания.
– Иди в кухню, – говорит мне Мама. – Помоги приготовить Папе ужин. – А затем, когда он уже не слышит, добавляет: – У него тяжелая работа.
Мама режет авокадо и cilantro и велит мне выжать лаймы для папиного лаймада.
– Ты знаешь, в чем твоя проблема? – кричит Мама в гостиную. – Ты не можешь забыть о работе в мастерской. Хватит думать о своих проблемах. Вы с Лалой вечно думаете о прошлом. С ним покончено! Не думай о нем больше. Посмотри на меня. Я не терзаюсь ненужными воспоминаниями. Ты собираешься сесть за стол или тебе принести все на подносе? – кричит Мама, заворачивая tortillas в чистое кухонное полотенце.
Нет ответа.
– Иносенсио, я с тобой разговариваю, – продолжает Мама.
И опять, нет ответа.
– Te hablo, te hablo.
Но Папа ничего на это не отвечает.
83
Сцена в больнице, похожая на сцену из telenovela, хотя в действительности это telenovelas похожи на нее*
Когда я была маленькой, я не могла думать о некоторых вещах без того, чтобы у меня не начинала болеть голова. Одна: бесконечность чисел. Другая: бесконечность неба. Третья: бесконечность Бога. Четвертая: конечность Мамы и Папы.
Я справилась с первыми тремя вещами, но только не с четвертой, и не важно, есть ли у тебя в запасе пара жизней на то, чтобы привыкнуть к этому, не думаю, что кто-то готов к тому, что их мать или отец умрут, верно? Им может быть по сто пятьдесят лет, но ты все равно будешь кричать: «Эй, подождите», когда придет их время. Так я считаю.
В каком-то смысле ты думаешь об этом всю свою жизнь. Как о гильотине. Не требуется смотреть наверх, чтобы знать, что она там. Ты думаешь, у тебя получится быть мужественной, когда придет этот час, но у меня такое чувство, будто мое тело лишилось костей. Я пребываю в шоке оттого, что Папа распростерт на больничной кровати и вокруг него все эти аппараты и трубки, и Папа не может говорить, и его тело содрогается от ярости, и страха, и боли. Я не могу сдерживаться. Мумии в подвале Филдовского музея естественной истории; их внутренности достали через ноздри и набили их гвоздикой. Вот что я чувствую при виде Папы, вокруг которого суетятся медсестры, пытающиеся выставить нас за дверь. Я не могу сдерживаться.