– Бедный Папа.
– Вот оно как? Бедный папа? А как же я? Это со мной обращались как с грязью. И он так и не сказал, что ему жаль, или чего-то в этом роде. За все эти годы. И это самое плохое. Твой отец…
– Ма, он болен! Пощади его!
– О’кей, значит, он болен. И все же это не оправдывает его… Ну, ты собираешься пойти к нему или нет?
– Ты взрываешь такую вот бомбу и хочешь, чтобы я сразу пошла к нему? Можно мне хоть минутку подумать?
– Я не могу торчать здесь весь день. Я устаю от больниц. Мне нужно домой. Уже темнеет.
– Ну так иди, иди. Скоро сюда придут мальчики. Кто-нибудь подвезет меня до дома.
Папа лежит с закрытыми глазами. Он даже не понимает, что я здесь. Машина, фиксирующая что-то, что происходит у него внутри, рисует горную гряду на экране. Нервная игла скачет вверх и вниз, время от времени слышен писк аппаратуры, у моего отца плохо с сердцем, и как же мне хочется поменяться с ним сердцами, отдать ему свое, потому что так ужасно видеть Папу прикованным к трубкам, и пластиковым пакетикам, и аппарату, его тело изношено, и устало, и неисправно, acabado, думаю я.
Я придвигаю стул к его кровати и кладу голову на простыни. Флуоресцентный свет порой кажется почти умиротворяющим, шум кондиционера и тихое пиканье оборудования, делающих свою работу. Иногда слышны мурлычащие звонки телефонов. Мимо по полу из синих плиток периодически проходят врачи и медсестры в голубой форме и туфлях на толстых резиновых подошвах. Флуоресцентные лампы, белый пробковый потолок, белые простыни и белые фланелевые одеяла, и белоснежная больничная одежда, суровый блеск отполированного хрома и стали. Все работают тихо. И иногда, только иногда, чей-то голос, смех, или какой-нибудь другой громкий звук выводит тебя из дремоты.
В палате пахнет жареным мясом. Это она облокачивается на спинку кровати. Ужасная Бабуля. При виде меня она наклоняется и обхватывает его руками.
– Ты достаточно долго владела им, теперь моя очередь, – шипит она.
– Нет! Еще нет, – говорю я, удерживая Папу за щиколотки. – Отпусти его, жадная perra.
– Ты не смеешь так разговаривать со мной. Я твоя бабушка.
– И все равно ты жадная стерва. Всегда одинаковая. Metiche, mirona и mitoreta. Проныра, зевака, врунья. Una hocicona.
– Очень хорошо, ведь я – это ты.
И она смеется ужасающим смехом, словно режет ножом мою щеку. Это застает меня врасплох, и я отпускаю Папу.
Знаю, я сильно преувеличиваю, но так оно и есть. Папино лицо больше не папино лицо. Его кожа превращается в кожу ощипанного цыпленка, она обвисшая, маслянистая и желтая. И его глаза внезапно открываются, они злые и остекленевшие, обшаривают палату от пола до потолка как лучи прожектора. Это Ужасная Бабуля.
Я готова заплакать, но слишком испугана для этого. Это ужасное лицо вместо того лица, что я люблю. Я не знаю, что делать. Папа снова закрывает глаза. И за какую-то долю секунду из него вытекает жизнь, его тело приобретает цвет мокрого песка. Очень быстро. Все это происходит на моих глазах. Ужасная Бабуля прижимает его к своей груди и вздыхает: Mijo.
– Не умирай, – говорю я Папе.
– Он устал жить, – выпаливает Бабуля.
– Кто ты такая, чтобы говорить так? Он нужен нам. Мы не можем… Я не могу… жить без него.
– Думаешь, я могу?
– Но ты не живешь, ты мертвая.
– Это верно, он убивает меня. Я здесь совсем одна.
– Здесь? Разве ты… не на том свете?
Бабулино лицо морщится, рот широко открывается.
– Я на полпути между этим и тем миром. Я посреди «нигде»! Soy una ánima sola[536].
Тут она начинает выть и отпускает Папу, и папино тело принимает прежний цвет. И впервые в жизни мне становится жаль Бабулю. Ее вой подобен вою собаки, сбитой машиной, ужасный первобытный стон, идущий из самого нутра. Я уже слышала такой плач. Я сама плакала так, когда за Папой приехала «Скорая помощь». Плач похож на икоту, он не оставляет тебя, и ты ничего не можешь поделать с этим.
– Бабушка?
Мне хочется прикоснуться к ее плечу, но я не знаю, как это сделать. Я ни разу не обнимала ее, когда она была жива, и уже поздно начинать.
– Бабушка, почему ты все время преследуешь меня?
– Я? Преследую тебя? Это ты, Селая, преследуешь меня. Это невыносимо. Почему ты хочешь повторить мою жизнь? Ты этого хочешь? Жить так, как жила я? Нет греха в том, чтобы полюбить всем телом и душой. Но сначала ты должна полюбить себя. Откуда тебе знать, что такое любовь? Ты все еще ребенок.
– Но когда мы занимались любовью, я видела Бога.
– Ну конечно. И ты решила, что это чудо? Понюхай цветок, и тоже увидишь Бога. Бог повсюду. И, да, он есть и в любви. И что с того? Тот мальчик не единственный, кто способен любить тебя. Будут и другие, могут быть другие, должны быть другие. Ay, Селая, не иди на поводу у того, кто первым сделает тебе комплимент. Ты еще даже не полноценный человек, а только становишься собой. И ты будешь становиться собой всю свою жизнь. Вот в чем проблема. Бог дает нам стремление к любви, когда мы еще дети, а разум пробуждается в нас, когда нам хорошо за сорок. Тебе же не нужен человек, не знающий самого себя, верно? Послушай, он маленький мальчик, а ты маленькая девочка. Ты еще найдешь того, кто будет достаточно смел, чтобы полюбить тебя. Когда-нибудь. Однажды. Но не сегодня.