– ¡Papá!
– Шучу, mija. Не сердись… Лалита, – добавляет Папа шепотом, – ты не можешь купить своему бедному Папе сигареты?
Мама входит в комнату с еще одной стопкой чистого белья:
– Никаких сигарет! Доктор запретил, – говорит она. – Господи Всемогущий, до чего же здесь воняет. Быстро в ванну, старик.
– Нет, я не хочу, – детским голосом скулит Папа. – оставь меня в покое. Мне хорошо, смотрю телевизор, никого не трогаю.
– Послушай меня, я тебе говорю. Я тебе говорю!
– Ay caray, я пытаюсь смотреть телевизор, – говорит Папа, внезапно заинтересовавшись каким-то там шоу.
– А я говорю, давай-ка в ванну. До чего же стал вонюч в старости, поверить не могу. Видела бы тебя твоя мать. Лала, не поверишь, но когда я встретила твоего отца, он одевался как un fanfarrón. А теперь посмотри на него! Ты долго еще собираешься носить эту майку? Здесь воняет как на кладбище. Ты меня слышишь? Когда я кончу мыть на кухне, чтоб был в ванной.
Папа молча смотрит в телевизор и оживает, только когда Мама уходит на кухню.
– Лала, – подмигивает он мне, – угадай, что я сделал.
– Даже представить не хочу.
– Нанял mariachis. И прицениваюсь к ансамблям, играющим музыку моей молодости. Это для нашего вечера.
Мама кричит из кухни:
– Я уже сказала, что никуда не пойду!
– Tu mamá, – качает головой Папа. – У нее уши как у летучей мыши. А знаешь что еще? – говорит он, понизив голос. – Я нашел фотографа и человека, который напишет приглашения – золотыми буквами и за умеренную плату. А еще нашел место, где нам сделают хорошую скидку за прокат смокингов.
– Смокингов? Думаешь, мальчики согласятся? Они и галстуки-то носить не любят.
– Конечно, согласятся. А вы с мамой будете в вечерних платьях. Ay, Лала, такую вечеринку я мечтал устроить на твое quince[542], но так и не смог. Мы чудесно проведем время.
И снова из кухни:
– Я же сказала, что никуда не пойду, ты что, не слышишь меня?
Папа продолжает говорить о mi aniversario, словно Мама не имеет к этому никакого отношения. Ему ужасно хочется «смокинг с хвостами», а, может, даже и цилиндр, потому что у одного его друга, еще до войны, был такой. Похоже, что чем сильнее Мама возражает, тем больше он укрепляется в своих намерениях. Он уже обзвонил всех своих друзей. El Reloj, el King Kong, el Indio, el Pelón, el Cuco, el Capitán, el Juchiteco[543]. Все его друзья, считает Мама, совсем как он.
– Да это целая компания выпендрежников, – говорит мне Мама, занимаясь приготовлением любимого папиного пудинга. – Не выношу твоего отца. Меня от него тошнит!
– А почему ты тогда не разведешься с ним?
– Поздно. Я ему нужна.
Поздно. Она имеет в виду, что он нужен ей. Но не может же она сказать это прямо, верно? Ни за что на свете. Поздно, я уже люблю тебя.
– ¡Mija! – кричит Папа из спальни.
– ¿Mande? – Я бегу к нему, как слуга к господину.
– Это я твоей матери, – говорит Папа. И снова принимается кричать: – Зойла, Зойла! Сейчас будет петь звезда из «Пока смерть не разлучит нас».
– Мне наплевать на эти дурацкие telenovela! – сердито кричит в ответ Мама. – Клянусь, в этом доме нет ни одного разумного существа.
– Зойла, Зойла! – продолжает кричать Папа.
– Видишь? Это он требует свой рисовый пудинг. Банан. Конфеты в желе. Блинчики. Чашку мексиканского шоколада. И так весь день напролет – вопит как утопающий. Сводит меня с ума, – говорит Мама, но что-то подсказывает мне, что она не жалуется, а хвастается. – Помоги мне подать Папе ужин в спальню.
Когда мы входим туда с подносом, Папа уже выключил звук телевизора и разговаривает с кем-то по междугородней связи. Я знаю это, потому что он всегда кричит, разговаривая с Мехико.
– Ну, конечно, ты можешь остановиться у нас! – кричит Папа. – Сестренка, не обижай меня, я и думать об этом не хочу. Да, и Антониета Арасели с семьей. Мы всех вас ждем.
– Черта с два, – бормочет Мама. – У нас здесь не «Хилтон». Я устала от постоянных гостей. Я на пенсии, слышишь меня, на пенсии!
Папа обращает на нее внимание, только повесив трубку. И тут начинается…
– Зойла, не обижай меня. После всех тех лет, что мы останавливались у сестры в Мехико, не могу же я сказать ей, что она не может остановиться у нас?
– Мне надоело, я устала…
– Надоело, устала, – передразнивает ее Папа на своем готическом английском. – Отвратительно!
А потом он просит меня принести ему один из маминых нейлоновых чулок. У него мигрень.
Мама собирает всю грязную одежду в грязное полотенце и несет узел к стиральной машине. Она распахивает дверь, нажимает на кнопку, и все это не глядя на меня.