– Твой отец ужасен, – говорит Мама, чуть не плача. – С меня хватит.
Вернувшись в спальню, я вижу, что Папа повязал нейлоновый чулок себе на голову, как апачи, и ест рисовый пудинг при голубом свете телеэкрана.
– Tu mamá, – рычит Папа, не отрывая глаз от экрана, – Es terrrrrrible[544].
86
Дети и внуки Зойлы и Иносенсио Рейес сердечно приглашают вас отпраздновать тридцатую годовщину их брака
О’кей, это, конечно не «Ритц». Это зал Профсоюза работников почты. И что с того? Мы сделали все, что только можно было сделать. По потолку идут гирлянды из гофрированной бумаги, они собираются в центре, там, где висит огромный зеркальный шар, он медленно, сексуально вращается и отбрасывает миллионы бликов на деревянную танцплощадку.
Кто-то отыскал в задней комнате проволочную арку для цветов, мы привязали к ней воздушные шарики, и под ней нужно пройти, входя в зал. Здесь все еще темно, как в пещере; это старательно отделанная комната, обитая лакированными деревянными панелями, словно охотничий домик или таверна, где стоит застоявшийся запах прокисшего пива и сигарет, но мы все славно потрудились вчера вечером, и теперь она выглядит довольно симпатично. Пластиковые стаканчики для шампанского, наполненные мятными конфетами пастельных цветов. На отделанных фестонами салфетках золотыми буквами выведено «30 Зойла & Иносенсио». Гадаю, а имеет ли для кого значение, что на самом деле это не так. Но кто будет считать?
Мы принарядились. Мама купила себе вечернее платье в пол, и даже мальчики согласились надеть смокинги. Я же подыскала себе наряд, в котором выгляжу не слишком уж нелепо, – винтажное платье из чесучи цвета фуксии, подобное тому, какое некогда было у Мамы. Оно короткое, типа коктейльного, но я надела его с Бабулиной caramelo rebozo. Она сама предложила.
На вечеринку собрались люди из самых разных мест. Из всех районов Чикаго и его северных пригородов, из Уилметта и Уиннетки, из Ороры далеко на западе и из Гэри, штат Индиана, на востоке, из окруженного кукурузными полями Джолиета. Они прилетели или приехали на машинах из Мексики, Калифорнии, Канзаса, Филадельфии, Аризоны и Техаса. Разбросанные по миру Рейесы и Рейна и друзья Рейесов и Рейна, все они собрались сегодня, чтобы поздравить Маму и Папу, сказать ¡Caray! Ну кто бы мог подумать? Я и представить себе не могла, что это так надолго. Или поднять бокал и поблагодарить Бога за то, что Зойла Рейна и Иносенсио Рейес все еще живы, все еще причиняют беспокойство всем своим близким и их все еще беспокоят превратности жизни.
– Он так тебе и сказал? Что его подобрали на улицах Мемфиса и заставили вступить в армию? ¡Puro cuento! Он хотел вступить в армию. Уж я-то знаю. Я там был. Он сказал моему отцу: «Дядя, отвези меня в призывной пункт, я хочу стать гражданином США. Я хочу стать гражданином США».
Так и сказал. Но это было вовсе не в Мемфисе. А в Чикаго…
– Когда я была маленькой, то танцевала с твоим отцом. Я считала его красивым, красивым, красивым. Он был как Педро Инфанте, только худым…
– Наша собака ест их, но только с маслом. Если вы дадите ей tortilla, не положив на нее масла, она даже не взглянет…
– ¿Qué tienes? ¿Sueño или сон?
– И по чьей вине кресло не было доставлено вовремя? Думаю, ты винишь в этом меня.
– Ты не можешь перестать говорить о работе? У нас же праздник. Забудь о кресле.
– Забудь? Это ты пообещал миссис Гарза, что оно будет у нее сегодня!
– И ты поверила ей? Она была за ним замужем, боже ты мой! Послушай, мне претит плохо говорить о своей сестре, но твоя Бледнолицая Тетушка ни за что не скажет правды! А мне положено знать, я ее брат. Она не была замужем. Просто любит все приукрашивать.
– Говорят, он даже сделал диван для Белого дома.
– ¡A poco!
– Так говорят. Похоже на ложь, но это правда. Белый дом. Представь только!
– Все, что ему надо, так это еда, которую так lata приготовить. Особенно этот чертов mancha manteles mole, который действительно оставляет на скатертях такие пятна, что их очень трудно отстирать даже с «Тайдом».
– Знаешь, как говорится? Правда – дитя Бога… Так говорят. Именно так. Правда – дочь Бога, а ложь – дьявола. А правда на моей стороне, да, так оно и есть. Ты веришь мне?
– Я не строил ей ojitos[545]… Я просто был вежлив с ней.
– Лжец! Я видела своими глазами! Думаешь, после двадцати пяти лет замужества я не знаю, за кем я замужем?
– ¡Ay caray! Ну почему ты так жестока ко мне? Любишь заставлять меня страдать! Почему ты унижаешь меня?