Ах да, я помню. Музыка моего времени! «Поэтический вальс», «Вальс-мечта», «Любовный вальс», «Вальс-каприз», «Меланхоличный вальс», «Сомнение», «Печальный сад», «Умереть ради твоей любви», «Вальс без названия».
Но что из этого известно Соледад? Ее мир берет начало и имеет свой конец в доме Тетушки Фины. Единственная песня, известная ее сердцу, это…
«Я совсем одна».
Был почтальон, а у того был свисток с пронзительным, полным надежды звуком. А вдруг. При звуке свистка слегка подпрыгиваешь. А вдруг. Но ей никогда не приходили письма. Даже небольшой записки, написанной пусть не самим отцом, но хотя бы писцом на площади под его диктовку. Моя возлюбленная дочь. Шлю тебе привет и поцелуи. Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Если Господь того пожелает, мы скоро с тобой увидимся. Дела у нас идут удивительно хорошо, и мы готовы к твоему немедленному возвращению домой… Но такого письма не было. Иногда она говорила, что ей грустно. Грустит ли сейчас мой папа, думает ли обо мне? Или: я голодна и мне холодно. Может, в эту самую минуту то же самое чувствует и мой папа*. Ее тело в каком-то смысле напоминало о том, другом теле, другом доме, о том корне, том человеке, о котором она не могла не думать всякий раз, когда ее тело требовало к себе внимания.
В дневное время было легко заглушить боль, потому что тогда были дети, тетушкины распоряжения, необходимость в запирании дверей из-за странных выходок Дядюшки Пио, необходимость удостовериться в том, что его нет поблизости, когда она раздета, и в том, чтобы для безопасности собрать вокруг себя малышей, когда она ложилась спать. Но как только они начинали посапывать во сне, в голову начинали приходить нежеланные мысли, те, что были заперты на ключ и замок днем, но возникали, когда было темно, и тогда она произносила слово «Mamá». И оно ошеломляло ее, потому что было одновременно знакомым и каким-то странным.
Вот. На крыше. Вот она – среди наволочек и простыней, и носков, и белья, с которых капает вода. Особо не на что посмотреть.
Но не так уж и плоха.
Вытянутое клоунское лицо, тонкие губы, глаза как домики, но кто разглядит их под печальным изгибом бровей? Бедная Золушка, уставшая от ношения воды для тех, кто моет голову, от переноски горшка с каучуковым деревом, от помощи ребенку, снимающему штанишки, чтобы сделать pipí[190], от беганья в травяную лавку за чуточкой manzanilla[191] от чьей-то боли в животе, от боли в ухе, от чьих-то там колик, от вшей, поселившихся в чьих-то волосах. Так что нет ничего удивительного, что она стоит на крыше и смотрит на то, как появляются звезды, на вулканы-близнецы, на зажигающиеся, словно звезды, огни города, и все в ней словно тоже зажигается.
Однажды, заприметив прохожего, идущего по улице, где живет Тетушка Фина, она возносит молитву: San Martín Caballero, trae al hombre que yo quiero[192]. Затем перевешивается через стену и задерживает дыхание: «Следующий мужчина, что пойдет по этой улице, станет моим мужем».
Ты понятия не имеешь, каково это – быть такой одинокой: «Без матери, без отца, даже без лающей на меня собаки».
И точно, как она сказала, следующий мужчина… Не успела она высказать свое желание, а он уже появился – Божественное Провидение послало его ей, чтобы он стал ее спутником жизни. По улице в красивой форме курсанта военного училища, звеня в колокольчик, идет по плиткам, которые она подмела и вымыла этим утром, ее кузен Нарсисо Рейес. А она уже словно спелый плод манго.
* Позже она узнает, что у нее больше нет дома, в который можно было бы вернуться. Начинается Мексиканская революция, Амбросио Рейеса призывают в армию Обрегона, и о нем никогда больше не услышат. Непонятно, то ли его застрелили, то ли он, как поговаривают, дезертировал и затеял производство гомеопатических средств в Бисби, Аризона, а, может, правдив слух о том, что его задушила черной rebozo жена (не иначе, как его вторая жена, вдова пекаря!), а может даже, он покончил жизнь самоубийством, повесившись на потолочной балке на особенно прекрасной шелковой rebozo de bolita – кто его знает, и ni modo[193]. Но это уже другая история.
23
Мужчина некрасивый, сильный и правильный, или Нарсисо Рейес, ты моя судьба
В те времена бытовало мнение, что мужчины должны быть feas, fuertes y formales[194]. Нарсисо Рейес был сильным и правильным, но нет, некрасивым он не был. И это оказалось нехорошо по причинам, о которых мы узнаем позже.