Pobrecita сеньора Регина. Она вышла замуж не по любви. Когда-то, очень давно, жил на свете некий Сантос Пьедрасанта, покончивший с жизнью из-за любви к ней. Он делал из папье-маше фигурки Иуды, что сжигали перед самой Пасхой в Великую субботу. Их вешали во дворах, а потом с помощью петард превращали в облако клочков газетной бумаги. В остальное время года он делал piñatas – быков, клоунов, ковбоев, редиски, розы, артишоки, куски арбуза, лиры – все что пожелаешь. У Сантоса Пьедрасанты это хорошо получалось. Он был, как говорила сеньора Регина, «…muy atractivo, muy, muy, muy atractivo, pero mucho, ay, no sabes cuánto[215]…»†
По правде говоря, она любила и продолжала любить этого самого Сантоса Пьедрасанту. Она потеряла зуб, когда он как-то раз нещадно избил ее, но спроси ее кто об этом, она ответила бы: «В детстве я упала с эвкалипта». Только Нарсисо была ведома правда: «Только тебе известна эта история, Нарсисо, только тебе».
О том, как Регина разбила сердце творца Иуд, сбежав из дома и выйдя замуж за испанца. О том, как из-за любви к ней Сантос приставил к голове пистолет, о том, как на глазах Регины он разрушил свою незабываемую красоту. А потом она отперла свой ореховый шкаф, и там, в ящике, в лакированном ларце olinalá[216], на крышке которого были изображены два голубка и сердце в терновом венце, завернутая в хлопковую ткань и в кусок бутылочного цвета бархата, лежала простая черная пиджачная пуговица, памятный сувенир от Сантоса Пьедрасанты. И, слушая, как его мать с большим воодушевлением, так глупо, так по-детски излагает историю призрака, некогда, давным-давно, выбившего ей зуб, Нарсисо начинал понимать, что любовь превращает всех нас в обезьян, и ему становилось жалко эту женщину, его мать, слишком молодую, чтобы быть старухой, привязанную к своим воспоминаниям и к стареющему мужу, похожему на щеточку для чистки кастрюль.
Когда Регина познакомилась со своим будущим мужем, он был уже достаточно старым. Она торговала фруктами на рынке Сан-Хуан и высасывала сладкий сок из стебля сахарного тростника, когда он положил на нее глаз. «¿Que va llevar, señor? Что будете брать?» – спросила она, не подозревая, что он возьмет ее. Кто знает, что она чувствовала, поддаваясь волшебству играемых пианистом вальсов? Не могу говорить о том, чего не знаю, но достаточно сказать, что она вышла замуж за Элеутерио, не испытывая к нему особой любви. Он был подобен седому грифу, но очень бледным и кареглазым, у мексиканцев он считался красивым благодаря его испанской крови. Она, в свою очередь, ощущала себя дурнушкой, поскольку у нее были индейские черты лица, но в действительности была похожа на Индию Бониту, индейскую девушку, жену садовника, чья красота сразила наповал Максимилиана, словно он был не мексиканским императором, а тоже садовником. Другими словами, Регина походила на дольки папайи, что она продавала с лимоном и чуточкой chile; невозможно удержаться от того, чтобы попробовать, каковы они на вкус.
† Эти слова принадлежат Лоле Альварес Браво, великому мексиканскому фотографу, но я так полюбила их, что мне пришлось «позаимствовать» их у нее.
25
Бог стискивает шею
Итак, я была сиротой, или, по крайней мере, наполовину сиротой, поскольку потеряла мать, что, как все знают, равнозначно потере обоих родителей – ведь некому дать тебе добрый совет, особенно в случае повторной женитьбы отца. И вот она я, хорошая девочка из хорошей семьи, оставшаяся, согласно поговорке – sin madre, sin padre, sin perro que me ladre, – после эпидемии тифа, прокатившейся по городу и лишившей меня матери в том возрасте, когда я еще не могла толком причесаться и потому ходила despeinada [217]с колтунами на голове, такими ужасными, что их было невозможно вычесать, и мне пришлось отрезать волосы в День святого Иоанна Крестителя, что празднуют 24 июня, когда тебя будят спозаранку, чтобы до рассвета выкупать в реке, а затем отрезают тебе волосы большим ножом, а все, облаченные в скапулярии и с четками в руках, поют: San Juan, San Juan, atole con pan, и цветы в честь Дня святого Иоанна Крестителя белые-пребелые, как жасмин, но пахнут ванилью, но о чем это я?
Сама видишь, случилось так, что я, девочка из хорошей семьи, бедная родственница, можно сказать, Золушка, поскольку мачеха услала меня прочь, словно я была una cualquiera, никем, деревенской прислужницей – мне хочется плакать, рассказывая вам эту часть моей истории, – никем и ничем, и отец позволил изгнать его плоть и кровь своей новой жене, злой мачехе, наложившей на него мощное заклятие и убедившей моего отца в том, что мне будет лучше в столице, хотя в действительности она просто хотела избавиться от меня, потому что, я забыла сказать тебе, у нее были собственные дети, у этой женщины.
215
Очень привлекательный. Очень, очень, очень привлекательный. Чрезвычайно. Ах, ты не знаешь насколько