†Чарльстон стали называть Танцем Смерти после Бостонской трагедии, унесшей жизни 147 человек, когда сотрясавшаяся от чарльстона танцплощадка обрушилась, заставив здание тоже станцевать. Как писал журнал «Вэрайети»: «Необычный ритм чарльстона, усиленный снисходительным отношением к алкогольным напиткам, как говорят, оказался причиной того, что гостиница «Пиквик» стала раскачиваться столь яростно, что развалилась на части».
30
A poco – да ты шутишь
Элеутерио приканчивал вареное яйцо и горбушку поджаренного bolillo, читая письмо своего сына. Потрясение от него оказалось настолько сильным, что его охватила fuerte coraje, национальный синдром, называемый великой яростью, и 12 октября 1921 года было объявлено, что он умер от кровоизлияния в мозг. Поскольку в этой стране не было принято бальзамировать покойников, его труп просто выставили в гостиной; на нем был его лучший костюм, в руке – черные четки, по углам комнаты зажгли четыре свечи, а на животе лежал букет гладиолусов – общий подарок от покупательниц с блошиного рынка его жены.
Следующая часть истории, я понимаю это, прозвучит как мои выдумки, но факты настолько невероятны, что не могут быть ничем кроме правды. Комната была полна уважительным бормотанием новены, когда племянница Элеутерио вдруг пронзительно вскрикнула. Все решили, что она кричит от горя. «Какая хорошая девочка, она так любила его». Но подлинной причиной стало то, что она заметила, когда запечатлевала на лбу покойника прощальный поцелуй. «Он все еще теплый! Смотрите, у него дрожат веки!» И это было правдой. Даже после смерти за его веками, казалось, что-то шевелится так же нервно, как и при жизни. «Virgin Purísita, да он жив!»
Немедленно позвали доктора, тело перенесли в кровать, и всем присутствующим, в том числе и родственникам, было сначала вежливо, а потом грубо велено уйти, потому что вокруг столпилось множество любопытствующих – соседей, случайных прохожих, metiches, проныр, mirones, зевак и mitoteros, врунов/сплетников/выдумщиков/смутьянов – всех скопом. А затем с помощью жесткой щетки и втираемого в тело спирта доктор вернул Элеутерио к жизни.
Мало-помалу к телу стал возвращаться его естественный цвет, и мало-помалу Элеутерио Рейес задышал нормально; доктор в соответствии с происходящим диагностировал вместо кровоизлияния каталептический приступ. Все преисполнились радости, и была открыта бутылка rompope[248], и стали разносить бокалы с этим сильным и сладким эггногом.
Это был очень жизнерадостный момент, возможно единственное явление Бога в ту декаду потерь и лишений, и так казалось до тех пор, пока не выяснилось, что у Бога весьма своеобразное чувство юмора.
Элеутерио был жив только наполовину. Только правая половина его тела восстала из мертвых. Левая же осталась столь же сонной, как в день его поминок. С тех пор Элеутерио стал с трудом передвигаться по квартире с помощью трости и изъясняться на странном языке из мычания, жестов и плевков, который понимала одна лишь Соледад.
В тот вечер семья праздновала полувоскресение Элеутерио. Тогда все кровные родственники письменно выказали свое волеизъявление: Я, такой-то такой-то, тем самым прошу, чтобы по смерти мне вскрыли вены, или же пронзили мне сердце шляпной булавкой, или же сделали и то и другое перед моими похоронами, дабы меня не погребли живым в том случае, если я впаду в столь же редкое и несчастливое состояние, что и Элеутерио Рейес, и так далее, и так далее. Что-то приблизительно в этом роде, точнее не скажешь, потому что эта бумага затерялась среди других незначительных вещей, о которых никто толком не помнит и о которых никто не способен окончательно забыть.
31
Ноги Нарсисо Рейеса
Всю свою жизнь Нарсисо не понимал, что такое стряслось с ним в очередной раз. Словно его жизнь была парой игральных кубиков, а мир – тем стаканом, в котором их трясли и из которого они по случайности выпадали. И только после такой встряски и качки он видел, сколько очков ему выпало. Именно так расцветала не осознаваемая им любовь. Одна лишь острая боль в груди напоминала ему о том, что он жив. Так любовь своим острым наслаждением и своей острой болью постоянно свидетельствует о том, что мы, как это ни прискорбно, пока еще живы.