Местом прибытия он избрал было расположенную на краю света Огненную Землю, или, на худой конец, Буэнос-Айрес, где все быстро забывали о своем прошлом. Но, следуя указанию судьбы, он сделал остановку в мексиканском Веракрусе, чтобы немного подзаработать. Элеутерио не был человеком гордым. И потому работал там, где доводилось, играл на пианино в низкопробных кабаре и в домах свиданий. Он играл и в carpas[270], аккомпанируя хору поющих вразнобой женщин с короткими ногами и талиями как стволы деревьев, обряженных в ужасные костюмы – маленькие мексиканские флаги, скорлупу кокосов, полоски papel picado[271] – наряды столь дешевые и жалкие, что смотреть на них было lástima. Как-то раз Элеутерио аккомпанировал даже бесстыдной версии jarabe tapatío[272], в котором принимали участие тенансингское rebozo цветов мексиканского флага, гермафродит и burro, – и этот позорный финал представления сорвал бурные аплодисменты зрителей.
Как и все иммигранты, он делал то, что ему полагалось делать, работал в самое неудобоваримое время в самых гнусных районах города, в барах и на вечеринках, на которых кому-то предстояло умереть, только вот обнаруживали это лишь на следующее утро с приходом уборщиков. Чтобы хоть немного преуспеть, Элеутерио странствовал по сонным деревушкам, этим миражам цивилизации, таким забытым и заброшенным, что войти в них и покинуть их можно было только одним путем.
Элеутерио Рейес не был красивым мужчиной, но родился он под счастливой звездой. У него были симпатичные усики, что мило топорщились вверх, когда он удосуживался пригладить их с помощью воска, и маленькие ровные зубы, такие маленькие и квадратные, будто он все еще был ребенком. Руки тоже были маленькими и ребячьими, хотя остальное тело – большим, а его одежда всегда выглядела мятой, словно с чужого плеча или словно он одевался без зеркала, впрочем, часто так оно и было. Потому нельзя сказать, что Элеутерио Рейес был лишен привлекательности. Женщины любят подбирать таких людей, чтобы привести их в порядок и усовершенствовать. Так что Элеутерио Рейес, обладавший неуклюжим неухоженным телом и мягкими руками пианиста, оказался, в конце концов, в городе в самом центре мира, на полпути оттуда и туда, и нигде.
Переезд в столицу повысил его социальный статус. К тому времени, как он наконец послал своим братьям в Испании весточку о том, где находится, он уже занимал довольно престижную должность – был учителем музыки в начальной школе. Он стал гордостью семьи. Его младшие неудачливые братья и сестры, никчемные кузены и кузины и бездельники-крестники были посланы в Новый Свет в надежде, что там они тоже смогут начать жизнь сначала. Надо сказать, что ко времени рождения Нарсисо Рейеса представители нескольких затухающих ветвей рода были разбросаны по всей Мексиканской республике, и некоторые из них напоминали Рейесам об их незавидном прошлом. По их словам, в их жилах текла испанская кровь, благодаря чему они чувствовали свое превосходство над соседями-полукровками. И хотя эти вечные неудачники Рейесы не унаследовали от своих предков ничего кроме чрезмерного чванства, семья Рейес по-прежнему считалась española[273], хотя и вступила в родство со столькими сефардами и мавританцами, что в прежней Мексике это привело бы их на костер на Пласа-дель-Воладор.
В результате, как оно обычно и бывает, непрямой путь оказался целью пути. Элеутерио Рейес приехал в Мехико, где работал в начальной школе и где однажды исполнил государственный гимн в присутствии президента-диктатора, восемь раз сам себя переизбиравшего на эту должность, который приехал на открытие нового здания школы. Вот только потомки запомнят, что их прапрадед играл в Национальном дворце, хотя он вовсе не был блестящим композитором и его способности как музыканта были весьма посредственными. Подобно всем хроническим mitoteros, Рейесы придумывали себе прошлое и не уставали напоминать о том, что их предки ели устриц перламутровыми вилками с фарфоровых тарелок, доставленных на манильских галеонах[274]. Это была занимательная история, и рассказывалась она с таким вниманием к деталям, что соседи, знавшие что к чему, помалкивали, очарованные узорами в стиле рококо, к плетению которых у Рейесов был особый талант.
274