– Я спрашиваю, из какой морской раковины ты вышла? Из всех человеческий созданий в Теуантепеке, ты, клянусь, самое совершенное.
Она слегка пожала плечами и вздохнула:
– Я знаю.
Кое-кто скажет, что то зелье из слюны и дерьма iguana было колдовским, ведь Эксалтасион, как считали, была не от мира сего, потому что она столько всего знала о растениях и травах и всяких других вещах, о которых не любят говорить, но тем не менее говорят, и кое-что умела. Но это не было правдой. Ее магия заключалась в том, что она не ставила мужчину в центр своей жизни, а это служит мощным афродизиаком для любого из них.
– Ну а теперь скажи, что ты будешь делать дальше? – спросила Эксалтасион. – Куда пойдешь?
– Ну, думаю, меня до сих пор считают больным, – сказал Нарсисо.
– Ну тогда выпей со мной кофе. Боюсь только, тебе придется пить его холодным, я не могу разжечь огонь – это опасно, потому что сегодня очень ветрено, – сказала она, опасаясь за пальмовую крышу своей хижины.
Он стал жертвой правильного места и правильного времени. И поскольку она понимала это, то переспала с ним. И что с того?
Селая, почему ты так жестока ко мне? Ты любишь заставлять меня страдать. Тебе нравится унижать меня, разве не так? Вот почему ты настаиваешь на том, чтобы являть всем эту… грязь, но отказываешь мне в одной-единственной любовной сцене?
Господи, Бабуля. Если ты не дашь мне рассказать эту историю и будешь то и дело перебивать меня…
Все, что мне нужно, так это немного понимания, но, видно, я прошу слишком многого.
Просто доверься мне, хорошо? Давай я продолжу, но только без твоих комментариев. Пожалуйста! Так на чем я остановилась?
Ты рассказывала cochinadas[294].
Ничего подобного. И, по правде говоря, ты опять мешаешь мне продолжить мою историю.
Твою историю? А я-то думала, ты рассказываешь мою историю.
Твоя история – это моя история. А теперь, Бабуля, будь добра, помолчи, а не то мне придется попросить тебя уйти.
Попросить меня уйти? Да это просто смешно! Какую такую историю ты можешь рассказать без меня? А ну, ответь.
Ну, по крайней мере историю, у которой есть конец. Немного успокойся и дай мне рассказать, что было дальше. Мы с тобой были в доме Эксалтасион, помнишь?
Помню ли я? Да вот уже столько лет я тщетно пытаюсь забыть.
Женщина Эксалтасион сделала Дедулю своей игрушкой, но это не принесло ей особого удовлетворения.
– Не стоит начинать того, что не можешь закончить, – сказала Эксалтасион. – Дело в том, что вы, смазливые мужчины, не умеете любить. Вы способны лишь трахаться.
– Ну тогда научи меня, – сказал Нарсисо.
– ¡Ay! Небо мое, не будь дураком. Чтобы заниматься любовью, нужно вот это, – сказала она и похлопала себя по тому месту, где у нее было сердце. – А такому не научишь.
Не важно, было это любовью или нет, Эксалтасион Хенестроса lo salpicó[295]. То есть его сердце было разбито на миллион песчаных мух, подобных тем, что живут на песчаных пляжах места под названием Санта-Матео-дель-Мар.
Откуда Соледад было знать, что у нее в животе обретала в то время самая большая любовь ее жизни размером пока что с семечко амаранта. И в то же самое время Нарсисо взрастил в своем сердце собственное семечко любви. И каждое из них начало яростную борьбу за жизнь.
38
¡Pobre de Mí[296]!
А потом он полюбил ее.
Я не знаю, почему люди с такой радостью предаются тому, что приносит страдание их сердцам. В темноте перед сном в них неизбежно вонзается своими маленькими острыми зубками неотвратимая правда. Словно роль трагического героя – своего рода поэтическая индульгенция, публичное наказание, светозарное горе. Вероятно, так и обстояло дело в случае с Нарсисо Рейесом и ставшей его злой судьбой Эксалтасион.
Когда Нарсисо работал на перешейке*, то чувствовал себя оторванным от всего мира, казалось, он мог убежать куда глаза глядят и никто его не хватился бы. Было огромным облегчением не быть больше Нарсисо Рейесом и похерить все требования и ожидания мира. Подобно тропическим растениям, что произрастают там без каких-либо помех, буйно, изобильно и роскошно, он позволил расцвести своей страсти, неухоженной и неукрощенной, и впервые познал радость бытия.
Когда Нарсисо Рейес пришел лечить свои больные глаза, то увидел перед собой Эксалтасион Хенестросу во всем ее великолепии, но он не мог заглянуть в ее сердце.
Зимой, когда, наступает черед северного ветра, тот разносит песочную пыль по всему перешейку. Ветер клонит пальмы, расчищает небо, задирает юбки у женщин, вздымает морскую воду, и его вой звучит у вас в ушах многие, многие месяцы.