В ту ночь Нарсисо был приглашен в постель Эксалтасион. Хотя это не совсем точно. Он надоедал ей до тех пор, пока она не сочла, что единственный способ избавиться от него, так это впустить его в дом, кое-как обслужить и наконец выпроводить, пообещав встретиться с ним на следующий день.
– Завтра?
– Обещаю.
– Правда?
– Да, завтра, обязательно. А теперь оставь меня одну.
Но когда он пришел к ее дому на следующий вечер, оказалось, что он пуст. Он нашел там лишь нескольких худосочных цыплят да собак, рыскающих по помойке. Дети сказали ему, что она ушла с большим узлом своих вещей.
– Но как так?
– Она ушла с женщиной.
– С какой женщиной?
– Да вы знаете. С той, что из цирка. С певицей.
И это было правдой. Она исчезла вместе с Панфилой Палафокс.† Они растворились в воздухе словно призраки, ведь никто не мог сказать, в каком направлении они ушли. Был сухой сезон, и дороги столь пыльны, а ветер столь свиреп, что они не оставили следов.
Спустя несколько дней цирк Гарибальди покинул город. И ко всему прочему, принесенный портрет лишь добавил ему горя. Женщина-фотограф была удручена не меньше, чем Нарсисо, ведь ее тоже покинули, и она не могла заставить себя доставить его лично. Она отослала его с крестником мэра, что тот со всем тщанием и исполнил, непрерывно болтая при этом, словно принес он хорошие новости, а не горе.
Фотография разбила сердце Нарсисо. Фотограф взяла на себя труд вырезать изображение соперницы, так что остался один Нарсисо. Нарсисо Рейес смотрел на то, что осталось от бурого снимка. Он наклонился, как стрелка часов, показывающая без десяти шесть, его голова тянется к привидению. Ay, небо моего сердца!
*Если представить, что Мексика – девушка Гибсона, то Теуантепекский перешеек – ее талия. Местные жители до сих пор хвастают тем, что здесь можно искупаться в Мексиканском заливе перед завтраком и в Тихом океане на закате, но это справедливо только в том случае, если у тебя есть машина. Во времена детства Нарсисо и Соледад, когда автомобиль еще не был изобретен, поезда ходили двадцать раз в день, соединяя два океана и доказывая миру, что современная Мексика переживает свое быстрое становление. Но прорытый в 1906 году Панамский канал положил конец этому, и хорошо было, если теперь здесь проезжал хотя бы один поезд в день.
Железные дороги протянулись в столь дикую местность под названием Теуантепек благодаря любви. Именно здесь служивший во время французской оккупации солдатом будущий диктатор Порфирио Диас встретил любовь всей его жизни Хуану Ромеро, или донью Кату, и до самой своей смерти оставался ее любовником. Железные дороги, спасибо этой вечной страсти, построили по приказу Диаса и по ее просьбе, и потому рельсы подходили почти к самым дверям ее ослепительно безвкусного особняка. Это не только способствовало частым визитам возлюбленных друг к другу, но гудки поездов еще и добавляли их свиданиям очаровательно меланхолический оттенок.
Со времен Кортеса, испанского вице-короля Букарели, а также немецкого натуралиста Гумбольдта, бесчисленные инвесторы, завоеватели, инженеры и изобретатели так и не смогли связать между собой два океана, а все из-за безденежья, мятежей и полчищ москитов. Когда в Калифорнии случилась золотая лихорадка, Теуантепекская железнодорожная компания в Новом Орлеане обслуживала маршрут до Сан-Франциско, хотя поезда по нему так и не пустили.
Раз в месяц пассажиры всходили на грузовое судно, идущее от Нового Орлеана до побережья Мексиканского залива, а затем лениво плыли вверх по реке Коацакоалькос на доставленном с Миссисипи колесном пароходе Аллегейни Бель. Они лакомились фруктами, экзотическими по сравнению с norteamericano [301]– бананами, папайей, манго, гуавой, звездчатыми яблоками и сахарными яблоками, не говоря уж о мясе животных, каких никогда прежде не видели, – обезьян, iguana и armadillo[302]. Удобствами конфедератского судна можно было наслаждаться вплоть до города Сучил, где пассажиров усаживали в трясучие повозки, затем им приходилось ехать верхом на мулах, и, наконец, их несли на стульях с высокими спинками, привязав к своим спинам, индейцы, и так они оказывались на тихоокеанском побережье и могли сесть на направлявшийся в Сан-Франциско корабль, если только их не останавливал шторм. Согласно скрупулезным подсчетам, таким вот образом добрались до Калифорнии 4736 золотоискателей, невзирая на малярию, дизентерию, тоску и некую таинственную болезнь, в результате которой кожа становится синей.