– Просто… Столько… – икнула Соледад, – просто в мире столько страданий.
– Sí, tanta miseria, но и добра тоже достаточно.
– Достаточно, но не слишком-то много.
– Не слишком много, но достаточно, – уточнила старуха.
Она отослала Соледад домой с чаем из hierba buena[306] и велела пить чашку утром, чашку вечером и купать себя в нем, как только ее охватит печаль.
– Терпение. Имей веру в Божественное Провидение. Боятся лишь те, кто не верит в то, что все предопределено Богом. В конце-то концов, существует лекарство от ревности, тебе ведь известно о нем, верно?
– И какое оно?
– О, это просто. Снова полюбить. Как говорится, клин клином.
– Да, и вторая попавшая в тебя пуля заглушает боль от первой. Спасибо. Мне нужно идти.
Когда ты молод и только вступил в брак, то разве поверишь в мудрость того, кто весь иссох и страшен, словно жареное chile poblano?
– Бог закрывает одну дверь, чтобы открыть другую! – крикнула ей вслед женщина. – Любовь явится к тебе со звуком трубы Гавриила. И ты забудешь обо всех своих горестях. Сама увидишь. Ánimo, ánimo[307].
Но Соледад уже торопливо шла по вымощенному плиткой двору к створкам филигранной работы ворот, прокладывая себе путь через скопление неунывающих попрошаек и навязчивых продавцов четок; мимо калек, спокойно сидящих на холодных каменных ступенях, неподвижных и безучастных, как серые речные камни; не обращая внимания на хор голосов, призывающих ее попробовать холодные напитки и горячую еду; протиснулась через толпу верующих и безбожников, то и дело встающих на пути к ее комнате.
Ánimo, ánimo. Соледад никого и ничего не замечала, спеша вновь оказаться в одиночестве. Она всецело погрузилась в свои мысли, преисполненные вовсе не ánimo, но чего-то совершенно противоположного. Уродливого, как смятая шляпа, отчаяния.
40
Я прошу Пресвятую Деву вразумить меня, потому что не знаю, что мне делать
Ложь и еще раз ложь. Одна только ложь с самого начала и до самого конца. Сама не знаю, почему доверила тебе рассказывать мою замечательную историю. Ты никогда не была способна говорить правду, даже во свое спасение. Никогда! Я, должно быть, была не в себе…
Бабушка! Ведь это ты уговорила меня рассказать всем твою историю, разве не помнишь? Сама не понимаешь, какую путаницу из всего ты мне предоставила. Я стараюсь изо всех сил, чтобы как-то связно изложить это.
А лгать при этом обязательно?
Это не просто ложь, а благая ложь. Она нужна для того, чтобы заполнить пропуски. Тебе придется доверять мне и дальше. Это будет красивая история, обещаю. А теперь, будь добра, помолчи, а не то я потеряю мысль. Так на чем мы остановились? И с тех пор…
И с тех пор каждый раз, как Нарсисо возвращался в Оахаку, он находил Соледад тоскующей, и причины ее тоски он не понимал. Вот почему он боялся возвращаться и избегал жену, когда делал это. Она сильно набрала в весе, лицо у нее стало одутловатым, шея толстой и розовой, а подбородок двойным. Из женщины она превратилась в толстого ребенка, одетого в мешковатые платья с белыми вышитыми воротничками. Она также сделала что-то странное со своими волосами – выстригла пряди на лбу – и теперь казалась перезревшим подростком. И почему только беременные вытворяют такое? удивлялся он.
Такой Нарсисо и увидел свою жену – плаксивой, раздувшейся и босой, – потому что, как сказала она, ее туфли больше не налезали ей на ноги. Со времени отъезда мужа, клялась Соледад, те стали на размер больше. Оставшись одна, она взяла за обыкновение ходить босиком, но это бесило ее мужа. «Ты похожа на индейскую женщину, – ругался он. – Не оскорбляй меня своим видом. Словно у меня нет денег на то, чтобы купить жене туфли».
– Хочешь есть?
– Нет. И перестань!
– Что?
Ну как он мог объяснить ей?
И как могла объяснить она? Его тело было теперь ее телом. Она беспокоилась, а не устал ли он, не голоден ли, а не нужно ли ему немного поспать, не нужно ли надеть теплый свитер. Словно ее тело, став таким большим, вместило в себя его – еще одно тело со всеми его нуждами. Потому что именно так любит женщина. Как она могла что-то объяснить, если сама ничего не понимала?
Но мужчины любят иначе. Они не понимают. Не отдают любимой стакан воды, если им самим хочется пить. Не подносят ко рту любимой ложку так близко, что ей не видно, что в ней, говоря: «Попробуй!» Они ничего этого не делают. Если только не влюбятся в своего собственного ребенка, что случается довольно часто. «Кто тебя любит?»