Когда дождь превращался в легкую морось, а потом и вовсе прекращался и от земли начинал подниматься пар, колибри нервно метались, сверкая, над ронявшими капли цветами. Пахло грязью, мульим навозом, цветами, гниющими фруктами, а еще откуда-то издалека доносился запах дыма, nixtamal [310]и пережаренных бобов. И ветер, проносившийся над ущельями, над водой, зарослями тростника, тропическими лесами, гофрированными банановыми деревьями, надо всей Оахакой, вбирал в себя и сладкую вонь от кожи Нарсисо.
Здесь в горах, в кривобокой глиняной хижине с неровным земляным полом, темной и пропахшей свиным навозом и дымом, он нашел свою ведьму. В хижине не было ничего, кроме жалкого столика, служившего алтарем, да еще стайка голых ребятишек бегала за цыплятами.
Она была одета в лохмотья. Тощая женщина ненамного старше его, с большим животом – она носила еще одного ребенка.
– Бог – беспредельная ткань, что вмещает в себя Вселенную, – прошептала она.
Да эта девица безумна, подумал Нарсисо и почти развернулся, чтобы уйти, но путешествие в горы заняло у него восемь дней – пешком и на муле. Он преисполнился было отчаяния и сомнений, но тут она опять заговорила:
– Скажу тебе, зачем ты пришел, Нарсисо Рейес. Тебе нужно любовное лекарство, верно?
– Да, похоже, что так.
– Хочешь, чтобы женщина в короне из iguanas вернулась и любила одного тебя?
– Откуда ты знаешь?
– Хочешь, чтобы она попала под твое заклинание?
– Я желаю этого всем сердцем.
– Ну, ты должен сделать вот что – забыть ее.
– Забыть!
– Да, забыть. Бросить. Чем скорее ты отпускаешь кого-то, тем скорее они прилетают обратно. А чем больше ты стремишься заполучить кого-то, тем сильнее они хотят освободиться. Чем хуже ты обращаешься с ними, тем больше они сходят с ума по тебе. Разве не так? Вот и все. Такое у меня для тебя любовное лекарство на сегодня.
Но, разумеется, Нарсисо не мог забыть Эксалтасион. Он был мужчиной до мозга костей. Он не мог простить ей того, что она предпочла ему Панфилу, и потому еще больше помнил о ней. Его одолевала боль, заставлявшая сказать ей: «Я ненавижу тебя, Эксалтасион Хенестроса», и это доказывало лишь, что он очень сильно любит ее, а иначе зачем беспокоиться? Поскольку поражения запоминаются лучше, чем победы, она постоянно присутствовала в его мыслях. Забыть Эксалтасион Хенестросу? Нет. Он не мог этого сделать. А поскольку он не мог забыть о том, что она для него потеряна, он стал потерян для нее.
Свободный человек, которому мы не нужны и который не хочет нас, вызывает в нас восхищение, а восхищение – это любовное зелье. Тот, кто нуждается в нас слишком уж сильно, слаб и вызывает жалость. А жалость, обратная сторона восхищения, – это антипод любви.
Память суть Божье благословение. Я помню тебя, и это делает тебя бессмертным. Recuerdo. Я помню. Un recuerdo. Воспоминание. Памятный подарок.
Годы спустя, когда Нарсисо ехал за машиной, везущей швабры по periférico[311], к нему вдруг вернулись воспоминания об Эксалтасион Хенестросе, и вся любовь к ней, скопившаяся в его сердце за это время, наполнила его как zandunga[312] и причинила великую боль. ¡Ay, mamá, por Dios!
На бампере ехавшего перед ним грузовика написанные от руки розовые буквы провозглашали именно эту истину:
PODRÁS DEJARME, PERO OLVIDARME – ¡NUNCA!
ТЫ МОЖЕШЬ ПОКИНУТЬ МЕНЯ, НО ЗАБУДЕШЬ ЛИ? – НИКОГДА!
*Во времена любви и мира случилось нашествие чужестранцев, спустившихся на Оахаку, страну siete moles, и вознесшихся на облака Уатлы де Хименес благодаря магическому грибу ндхиксито, «заставляющему превращаться», который местные использовали в своих религиозных церемониях и целительных ритуалах многие тысячелетия, и, как говорят, он отправлял в путешествия похлеще, чем ЛСД. Хиппи и скитающиеся этнографы, художники, студенты, иностранцы, избалованные отпрыски богатых родителей, Beatles, Rolling Stones, Боб Дилан, жены политиков, глубоко верующие и просто любопытствующие, все, кто что-то из себя представлял, и целая вереница людей никчемных приезжали к Марии Сабине в надежде самым что ни на есть коротким путем достичь нирваны. Некоторые из них выпрыгивали из окон гостиниц, заблудившись в Эре Водолея, некоторые превращались в возмутителей общественного спокойствия, и их выселяли из гостиниц, а кто-то мог заснуть на базаре на мешках из-под сахара, некоторые голыми гонялись друг за дружкой по zócalo и становились причиной скандалов – какое безобразие! – а некоторые селились в палатках в лесу и разводили такие огромные костры, что те вызывали пожары, уничтожавшие тысячи акров леса и полей и представлявшие угрозу для полдюжины индейских деревень, а все потому, как говорили городские жители, что пресловутая Мария Сабина давала этим дуракам грибы. В результате Мария Сабина стала безумно знаменитой, такой знаменитой, что ее навестила сестра мексиканского президента, и все фотографировались с ней, словно она была священной реликвией, и на ее известности наживались рестораны под названием «Мария Сабина», где даже на салфетках было вышито ее имя, но Мария обеднеет после того, как все, начиная с профессоров и кончая писателями, политиками и съемочными группами, абсолютно все, дадут деру, и умрет, не имея ни гроша за душой, и почти такой голой, какой была в день своего рождения, благодаря множеству ни на что не годных отпрысков, не говоря уж о зависти соседей – ведь ее слава заставляла их удостовериться в несчастливости своих жизней, – поднявших бучу из-за того, что она выдала тайну священных грибов чужестранцам, не понимающим, что грибы – это лекарство, и, как всякое лекарство, их следует принимать только в случае болезни, и потому смешала их предназначение на этой планете с грязью а это, в свою очередь, привело к умалению силы Марии, и она в конце концов стала acabada, конченой, поистрепавшейся, уделанной. Так что под конец своей замечательной жизни она, говорят, спросила: «Это было правильно, что я отдавала грибы? Что tú на это скажешь?»