В то время как другие юноши были заняты тем, что серьезно готовились к освоению своих профессий, Иносенсио засиживался допоздна («Словно вампир!» – жаловался его отец), и в эти часы темноты и света предавался тому, что любил больше всего на свете, – мечтам. Мечтать во сне и наяву – вот что удавалось Иносенсио лучше всего.
Он размышлял над тем, а как это женщина способна столь уютно усесться, подогнув ноги, словно кошка. О том, как соблазнительно она прикрывает глаза, прикуривая сигарету. Над волшебным стуком каблуков по плиткам. Были у него и еще миллион и одно наблюдение, которые можно счесть как совершенно бессмысленными, так и блестящими, в зависимости от точки зрения.
По правде говоря, его мать иногда считала его немного сумасшедшим, и так оно и было на самом деле. Он чувствовал себя безмерно счастливым, сводя свои мысли воедино и разделяя их, и вновь и вновь размышлял над тем, а что бы такое он мог сказать и что имели в виду другие, не сказав ничего, над мимолетными деталями происходящего, и проживал свою жизнь назад, переживал ее заново до полного ее безумного оправдания.
Особо его захватывали вещи, которые переполняли его и пугали тем, что не было языка, на котором их можно было бы выразить. И он выискивал местечко поспокойнее и думал там до тех пор, пока путаница эмоций не оставляла его. Ох уж эти жуть и очарование ветра, заставлявшего трепетать деревья и все его тело. Закаты, что можно увидеть с azotea, пока еще Мехико не охвачено туманом. Лицо блондинки в полупрофиль на фоне солнца, ярко освещающего ее щеку.
Все это наполняло его радостью, родственной печали, и он не мог объяснить сам себе, почему он глотает слезы в странном желании смеяться и плакать одновременно. «Что такое?» – «Сам не знаю, ничего», – мог бы сказать он. Но это была бы ложь. Ему следовало бы ответить: «Всё, всё, ах, всё!»
44
Chuchuluco de Mis Amores[318]
Не знаю, но все время спрашиваю себя, не нужно ли нам еще раз увидеть меня и Нарсисо вместе? Чтобы показать нашу страсть друг к другу? Чтобы в нее поверили? Ты так не считаешь? Ну просто маленькую любовную сцену? Что-то сладостное. Ну не будь врединой.
Ay, qué fregona![319] Хорошо. Хорошо! Пусть будет такая сцена. Но ты должна пообещать, что перестанешь перебивать меня. Ни звука не издашь! Я не могу так работать. Больше не единого слова, как бы ни развивалась эта история.
Ни слова, даже если Господь повелит! Ты просто забудешь о том, что я здесь. Te lo juro.
Сон – это поэма, что пишет наше тело. Даже если мы лжем себе днем, тело высказывает свою правду ночью. Так было и в случае с Нарсисо, который в дневные часы суетился и отвлекал себя всем, чем только можно, и потому не прислушивался к своему сердцу, но ночью ничто не могло заглушить его трепетного голоса.
– Ábrazame, – говорил он жене, когда та ложилась в одну с ним кровать. – Обними меня.
И она обнимала его. И он привык засыпать так.
И как-то ночью ему приснился такой вот сон. Они спали, как спали всегда, его тело притулилось в ее объятиях. Сон напугал его, потому что он не понял, что это сон. Он спал, а она обнимала его. Поначалу ему были лишь приятны объятия чьих-то рук. Но вдруг он почувствовал, как его обвила еще одна, третья, рука, и он начал вскрикивать во сне. Ему казалось, он кричит и визжит, вертится и воет, но на самом деле просто вбирал в себя воздух и постанывал, словно хотел чихнуть.
– Ну-ну, это просто сон. Я с тобой. – И Cоледад пододвинулась к нему еще ближе и обняла еще крепче. Узел недовольства и страха, словно шерстяной свитер, который ни снят, ни надет, а застрял где-то на голове. Она притянула его к себе и горячо прошептала на ухо: «Ну-ну-ну, я с тобой».
И он осознавал, что ведет себя подло по отношению к ней. Прошло немало лет со времени его пребывания в Оахаке, и он жил теперь с семьей в столице, и вдруг ему приснился этот кошмарный сон. Ему снилась другая женщина, его возлюбленная из тех мест.
– Ты предаешь меня каждую ночь, – услышал он свои собственные, обращенные к ней слова.
– Предаю тебя? – засмеялась она. – Да ты женат. Не тебе упрекать меня в предательстве.
Тогда он попытался задушить ее, но стоило ему прикоснуться к ней, как она превратилась в рыбу и выскользнула из его пальцев. И он, проснувшись, обнаружил, что преисполнен печали.
Он влюбился в русалку. И она пахла морем. Потное, песчаное варево любви. Ее серебристый смех. Пурпурная орхидея ее тела, когда она занималась любовью. Он запомнил жар и даже москитов – так называемых песочных мух, ведь они вызывали в нем мысли о ней, о женщине, которой он был безразличен, в то время как мать и жена обожали его. Мужчины воспринимают женскую любовь как нечто само собой разумеющееся. Всю его жизнь его ублажали и нянчили. И он не мог поверить, что эта сильная, большая и священная женщина равнодушна к нему. И оттого, разумеется, любил ее еще сильнее.