«Mi reina», сказал ей однажды Энрике. «Ни с тобой, ни без тебя», сказал он ей. Вот что он сказал. Словно любовь – это война. «Достаточно ли ты храбра для того, чтобы пожертвовать всем во имя любви? Достаточно ли ты храбра?», сказал он.
Энрике Арагон. Сын мистера Арагона, который много путешествовал и останавливался ненадолго то здесь, в Чикаго, то там, в Лос-Анджелесе. Потому что Арагоны владели множеством кинотеатров в Чикаго и Лос-Анджелесе – Teatro San Juan, Las Américas, El Tampico, La Villa, El Million Dollar[349], – все они были ветхими и обшарпанными, и в них крутили подрагивающие копии старых черно-белых мексиканских вестернов. Jalisco, no te rajes. Soy puro Mexicano. Yo maté a Rosita Alvírez[350].
Ni contigo ni sin ti…
Сестры Рейна всегда такие шумные. Производят так много шума, болтая то на английском, то на ломаном испанском. Подмигивают вслед той сестре, которую ведут танцевать, и хихикают: «Ни за какие деньги! – Он тебе нужен? Te lo regalo. – Tú que sabes de amor, tú que nunca has besado un burro! – ¡Un burro! [351]Знаете, что это значит? – Ты свихнулась. – Хочешь вон того, Зойла? Я отдам его тебе, как только закончу с ним. – Я же говорю, что можешь оставить его себе, мне он не нужен».
Сестры подталкивают Зойлу, когда солдатик с глазами как домики и острыми усиками подходит к ней и приглашает танцевать – на испанском, и это напоминает ей об Энрике Арагоне. И она пожимает плечами и идет вслед за ним на танцплощадку с самым что ни на есть безразличным выражением лица. Он все время говорит: «Иносенсио Рейес, к вашим услугам. Я из Мехико. У меня очень хорошая семья. Мой дедушка – композитор, он играл для президента. Я, меня, мой. Вы когда-нибудь бывали там? Я вас туда отвезу. У меня есть машина. Не здесь. А там». А ее глаза смотрят ему через плечо. Его испанский напоминает ей об Энрике.
Энрике держал ее лицо в руках и пил его, словно воду, пил и пил до тех пор, пока оно не стало пустым, как жестянка. Как же ей хотелось выпрыгнуть из того окна, словно воробью, найденному в снегу, разве это было бы не смешно? Сестры положили бы ее на одеяло и отнесли домой, как в сказке, которую она когда-то читала. Все косточки переломаны. Как же ей хотелось выпрыгнуть из окна его квартиры на Хойн-стрит. Ей бы хотелось выпрыгнуть и разбиться вдребезги, разве это было бы не замечательно?
Но вот перед ней тот, кто говорит со скоростью миля в минуту. «Вы курите? Хотите сигарету?» Тушит одну сигарету и тут же закуривает другую. «Что? ¿Qué? Да, то есть нет. То есть, не знаю». Иносенсио Рейес так близко от нее, что она едва видит его. И она, усталая и изможденная, перетаскивает свое тело по танцплощадке, это ее тело с настоятельным желанием быть вымытым и удовлетворить все свои потребности, это она в одолженной розовой блузке с пропотевшими подмышками и в юбке, сколотой английской булавкой. А человек рядом все говорит и говорит, прямо ей в лицо, и ей приходится откинуться назад. Конечно же, ее сестры видят все это и смеются. Странное лицо. Тонкие, как у Педро Инфанте, усики, и глаза такие печальные, будто он только что плакал.
Ни с тобой, ни без тебя.
Однажды вернувшись на место преступления, она возвращалась на него снова и снова, прокручивала перед глазами тот дом, те комнаты, те коридоры, тот дом, что преследовал ее, схватил и держал, и расколол на две половинки. Колдовской дом, что гипнотизировал ее. Я не люблю тебя, – сказал он. И я опять здесь. Я здесь. Я вернулась. Все то же ночное импульсивное стремление туда.
То, как Иносенсио Рейес смотрит на нее. И более того, как он держит ее, передвигает по танцплощадке. Он не столь неуклюж, как другие ее сверстники. Он танцует, будто знает, чего хочет от жизни, знает, что он с этой жизнью делает. С той уверенностью, что позволяет закрыть глаза и почувствовать, что с тобой никогда не произойдет ничего плохого. Не важно, как все вокруг запутанно и грязно, Иносенсио Рейес танцует безупречно. Легкое указание на то, что надо сделать, повернуть туда, поменять направление движений.
Он сказал: «Я не люблю тебя». Я не люблю тебя. Я не люблю тебя». И губы моего сердца сложились в «ох», в рану, в пулю, образовали отверстие, достаточное для того, чтобы просунуть в него палец. «Я не люблю тебя», сказал Энрике. Ты сказал. Я не сказала ничего.