‡ Глэдис Васконселос была одной из сестер Васконселос, проживавших в Мехико; все они были знамениты своей красотой. Выйдя замуж за Энрике Арагона, она угрожала ему разводом до тех пор, пока он не поселил их в двухэтажном особняке в стиле ар-деко, что напротив дома этой самой семьи в Мехико. Это было в районе Колония Рома. Они жили там в то время, когда Фиделю Кастро пришлось бежать с Кубы и скрыться в Мехико, а поскольку все тамошние кубинцы знали друг друга, Фиделю оказалось нетрудно быть представленным семейству Васконселос и подружиться с ним. Рассказывают, что он так влюбился в младшую дочь Глэдис, что умолял ее мать разрешить ему смотреть на нее, когда она спит. Как-то так. И он заслужил такое доверие и хорошее отношение к себе этой семьи, что ему была дарована подобная привилегия. А сама Глэдис-младшая узнала об этом только спустя несколько лет. Она была невероятно привлекательной голубоглазой блондинкой, как говорят. Я представляю себе молодого Фиделя, до такой степени влюбленного, что он склоняется над спящей Глэдис, как подсолнух. Предположительно он писал ей отчаянные любовные сонеты, которые опубликовал под псевдонимом под названием «Стихи для Глэдис», но боюсь, из этой влюбленности так ничего и не вышло, и Фидель покинул Мехико, чтобы вписать свое имя в историю Кубы. Что же касается Глэдис-младшей, то она вышла замуж за фармацевтического короля и уехала с ним в Пасадену и жила так долго, что стала свидетельницей ужасающего краха своей красоты. В старости она то ложилась, то выписывалась из разных клиник пластической хирургии в Беверли-Хиллз, где ей сделали больше подтяжек, чем Марии Феликс. Подруга моей матери, до сих пор живущая в Колония Рома и соседствовавшая с семьей Васконселос в сороковых и пятидесятых, рассказала мне эту историю, взяв с меня обещание ни с кем не делиться ею, вот почему я уверена, что она правдива, или, по крайней мире, правдива отчасти.
51
Все детали произведены в Мексике, собрано в США, или Я родилась
Я любимый ребенок любимого ребенка. Я знаю себе цену. Мама назвала меня в честь знаменитой битвы, ставшей для Панчо Вильи его битвой при Ватерлоо.
Я седьмой ребенок в семье Рейес после шестерых сыновей. Им всем дал имена Папа. Рафаэль, Рефухио, Густаво, Альберто, Лоренсо и Гильермо. При этом он не советовался с Мамой, воспринимая нас как неизведанные континенты, названные в честь предков Рейесов, живых или мертвых.
А затем родилась я. И стала разочарованием. Папа ждал еще одного мальчика. Когда я была еще завитком сна, он смеялся, гладил Маму по животу и хвастал: «Я собираюсь заиметь собственную футбольную команду».
Но, увидев меня, он смеяться перестал. ¡Otra vieja! Ahora ¿cómo la voy a cuidar?[356] Мама оплошала.
– Святые угодники! – сказала она. – По крайней мере, девочка здоровенькая. Возьми ее на руки.
Это была не то чтобы любовь с первого взгляда, но некое странное дежавю, словно Папа заглянул в колодец. То же самое глуповатое лицо, что у него и его матери. Глаза как домики под печальными крышами бровей.
– Летисия. Мы назовем ее Летисией, – пробормотал Папа.
– Но мне не нравится это имя.
– Это хорошее имя. Летисия Рейес. Летисия. Летисия. Летисия.
И он ушел. Но когда медсестра пришла записать, как меня назвали, Мама услышала, что говорит: Селая. Это был город, в котором они как-то остановились, чтобы купить минеральной воды и torta de milanesa[357], путешествуя по Гуанахуато. Селая, сказала она, удивляясь собственной дерзости. Она впервые не подчинилась Папе, но нет, далеко не в последний раз. Она считала, что имя Летисия принадлежит какой-то fulana[358], одной из тех, кто у моего отца «в прошлом» – а иначе почему он так уперся?
Так что меня крестили Селаей, и Папа ненавидел это имя до тех пор, пока его мать не заявила по телефону: «Достаточно хорошее имя для telenovela». И он ничего на это не сказал.
Дни и дни, месяцы и месяцы. Папа брал меня с собой, куда бы ни шел. Я была размером с кулачок. С большой палец. Потом научилась держать головку. Папа покупал мне пышные юбочки, и парчовые платья, и ленты, и носочки, и кружевные панталончики, и белые кожаные туфельки, мягкие, как уши кролика, и требовал, чтобы я никогда не ходила в обносках. Я была словно пирожное. ¿Quién te quiere? «Кто тебя любит?» – ворковал он. Когда я срыгивала молоко, он был тут как тут и вытирал мне рот, поплевав на ирландский льняной платок. Когда я стала чесаться и выдергивать себе волосы, он сшил мне фланелевые рукавички, завязывающиеся на запястьях розовыми лентами. Когда я чихала, Папа подносил меня к своему лицу и позволял чихнуть на него. Он даже научился менять мне пеленки, чего никогда не делал для сыновей.
356
Перевод с испанского на английский: