Я думаю про себя: Да, я deprimida. Ну кто не почувствует себя опустошенным в такой вот семейке? Но вслух этого не произношу.
Ничего ему не отвечаю, и Папа добавляет:
– Ay, que[366], Лалита. Ты совсем как твоя мать.
Я совершенно не похожа на Маму!
– Здесь, сзади, очень жарко, – говорю я. – Как будто у тебя малярия. Как в прачечной. Как на Максвелл-стрит в августе. А почему рядом с тобой, впереди, сидит Тото, а, Папа?
Я говорю это, чтобы поддразнить Тото, а не потому, что хочу перебраться на его место. С тех самых пор, когда его день рождения выпал 137-м в призывной лотерее*, с ним обращаются как с принцем.
– Тото нужен мне здесь, – говорит Папа, постукивая по горячей коробке передач между его сиденьем и сиденьем Тото. – Ты забыла, что он – мой навигатор. И кроме того, он умеет водить машину.
– Я могу сменить тебя, Папа. Разве сейчас не моя очередь? – спрашивает Мемо.
И все в один голос кричат:
– Нет!
Мемо пытался сесть за руль, будучи еще совсем ребенком. Папа сдался и позволил ему вести машину, когда мы ехали по сельской местности, но где-то в Сан-Луисе-Потоси Мемо задавил цыпленка. Нам пришлось остановиться, отыскать хозяйку и заплатить ей пять американских долларов, что, по словам Мамы, было очень много. Но Папа пожалел ее: «Она же совсем ребенок, – сказал он. – И она плакала». И теперь никто не доверяет сидящему за рулем Мемо, кроме самого Мемо.
Я теснюсь в заднем ряду рядом с Бабулей. Мама, Мемо и Лоло всегда сидят в среднем ряду. По этому поводу никогда не возникает никаких вопросов. Одно воспоминание об Акапулько пресекает любые споры. Папа не любит даже произносить слово «Акапулько». Зачем волновать и расстраивать Маму и Бабулю?
Как только пение и хорошее настроение подходят к концу, Бабуля, обладающая слоновьей памятью, вновь начинает:
– Когда мы приедем в Чикаго, надо будет купить мне новую одежду. Черную, разумеется, ведь я теперь вдова. Ничего изысканного, но и не дешевое. Старые вещи мне не годятся. Удивительно, как я располнела этим летом. Но этого стоило ожидать. То же самое произошло с сеньорой Видаурри, когда она потеряла мужа. Она раздулась от горя, помните? Ее сын покупал ей коробки и коробки chuchulucos. И не какую-нибудь дешевку, а дорогие конфеты из Франции! Такой внимательный. Помните, как сеньор Видаурри приехал за нами в Акапулько? Можно поспорить, он никогда не оставит свою мать, даже если она окажется на мели…
– Mamá, я не оставлял тебя в трудном положении, – объясняет Папа. – Это я договорился с Виадурри…
– Он хороший человек. Джентльмен. Всегда был таким достойным, таким корректным, таким мексиканцем. Твой отец говорил, что мужчина должен быть feo, fuerte, y formal, вот что он говорил, но в наши дни…
Ну да. Только она не упоминает о том, что «джентльмен» сеньор Видаурри забыл жениться на нашей Бледнолицей Тетушке и отослал ее в Монтеррей, Нуэво-Лион, где Антониета Арасели сначала училась в техническом колледже, а потом сдала экзамены по уходу за младенцами…
– Ну, может, и рановато, но, по крайней мере, она замужем, – всегда говорит Бабуля, когда об этом заходит речь. – Уж лучше так, чем попасть в щекотливое положение.
Знаю, она имеет в виду Бледнолицую Тетушку, и при мысли о ней я вздыхаю. Бедная Тетушка. Устал ли сеньор Видаурри от нее, или же она устала от того, что ее принимали за его дочь? Понятия не имею, а спросить не у кого. Теперь Тетушка живет в Монтеррее. Предполагалось, она поедет туда лишь на то время, что Антониете Арасели потребуется помощь, пока она ждет ребенка. А потом, пока у нее заживают швы. А потом Тетушка просто взяла… и осталась там. Она вернулась помочь нам запереть дом, но тут они с Бабулей крепко повздорили. Если бы не эта их ссора в самую последнюю минуту, мы имели бы возможность остановиться в Монтеррее и переночевать там. И могли бы спокойно есть сейчас cabrito tacos[367], а не жариться на солнцепеке, а может, даже поспали бы или поплавали в бассейне. Но нет, забудьте об этом. Бабуля не может упомянуть о Тетушке без того, чтобы с ней не случилась истерика.
Тетушка запихивает всю свою одежду в белые чемоданы «самсонайт» и со щелчком захлопывает их, так что по краям торчат колготки и кружево комбинаций. Она глотает слезы и шумно сморкается в носовой платок. Мы с ней сидим на крышке самого большого чемодана, пытаясь закрыть его, и тут в дверь тихонечко стучит Папа.
– Бесполезно, братец, я не передумаю. Я уже говорила тебе, что сегодня вечером возвращаюсь в Монтеррей!