– Да ладно тебе, сестренка. Что бы сказал Папа, будь он жив? Перестань. Не можешь же ты вечно злиться на Маму.
– Это ты так считаешь, Иносенсио. Тебя не было, когда она набросилась на меня с кулаками. С кулаками! Словно я дверь! И это еще не все. Она посмела сказать, что ненавидит меня. Меня, кто остался заботиться о ней, когда все вы подались на север! Какая мать способна заявить своему ребенку, что ненавидит его? Она действительно сумасшедшая! Больше никогда в жизни не заговорю с ней!
Одним движением руки Тетушка смахивает бутылочки и баночки с туалетного столика в чемоданчик для косметики.
– Ay, сестренка, умоляю тебя! Не надо так говорить. Представь только, что думает Папа, глядя на все это с небес. Прости ее ради него. Подумай о семье.
– Тебе просто говорить о прощении. Ты уехал! А я торчала с ней все эти годы. Но теперь, когда Папы нет и дом продан, она вся в твоем распоряжении. Ты отвезешь меня на станцию или мне вызвать такси?
Бабуля расчесывает свои вьющиеся от перманента волосы розовой пластмассовой щеткой для волос. Расчесывает и расчесывает с такой яростью, что седые волосы летят на мою одежду.
– Перхоть! Она появилось у меня потому, что я не мою голову. Но я подумала, что не стоит делать этого, пока мы не пересечем границу. Здесь столько грязи! Вокруг ничего нет, кроме пыли, грязи и пустыни. Если бы я знала, что будет так ужасно жарко… ¡Fuchi![368] Ну почему только они не могли оставить все это Панчо Вилье?
Она смотрит на меня так, будто я только что попала в поле ее зрения, и добавляет:
– Селая, ты ничего не можешь сделать со своей челкой? Ничего удивительного, что у тебя на лбу столько прыщей. И что только происходит в наши дни с молодыми людьми и их волосами? Иносенсио, нам стоит обязательно остановиться в Нуэво-Ларедо. Ты с этими усами похож на мужа Бурролы, Дона Регино†. А твои дети? Да они все как хиппи greñudos[369].
– Просто они подростки, Mamá. Они никого не слушают. Никто больше не слушается меня.
– Но Лала только что постриглась. Специально для этой поездки. – Лоло считает своим долгом напомнить об этом. – Правда, Сельдерейчик?
– Оставь меня в покое!
Во всем виновата Мама. Именно она заставила меня сделать эту ужасную стрижку. Мне хотелось, чтобы мои волосы выглядели погуще, но поскольку они у меня жесткие, то торчат на макушке, как стебли сельдерея, когда влажно.
– Не смейся над Лалитой, – напоминает Папа Лоло. – Она твоя единственная сестра и совсем еще бэби.
– Ты имеешь в виду Бэби Хьюи? – фыркает Мемо.
Мальчишки, эти засранцы, хохочут так, будто услышали самую смешную шутку в своей жизни.
– Ну и что? Да, я не Твигги, и что с того? Я… Папа, как сказать, что у меня широкая кость?
– Eres fornida[370], – отвечает Папа, защищая меня перед моими дебильными братьями.
– ¿Fornida? – переспрашивает Бабуля. – А ты уверен, что у Селаи нет глистов? Этой девочке нужны уколы. Она прямо на глазах превращается в мужика.
И мальчики ржут еще пуще. Они безнадежны.
– Лала пошла в мамину родню, – говорит Папа. – Все Рейны сложены словно горы. Дает себя знать индейская кровь. Чистокровные яки. Верно, Зойла?
– Откуда, черт побери, мне знать? – раздраженно отвечает Мама. Ей не нравится, что ее называют яки в присутствии свекрови.
– Лалита, я когда-нибудь рассказывал тебе историю о том, как я тебя купил?
– Всего миллион раз, – вздыхаю я.
– У меня было уже много мальчиков, и мне хотелось маленькую девочку. Я всем сердцем хотел этого. «Я хочу маленькую девочку», – молился я.
– Ха! – говорит Мама. – С каких это пор ты стал молиться? И девочка была тебе не нужна. Ты целую неделю злился на меня.
Но Папа продолжает свою историю, будто ничего этого не слышал:
– И я пошел в чикагскую больницу, чтобы подыскать там подходящую маленькую девочку. Я почти был готов отступить. Но наконец в Пресвитерианской больнице обнаружил целое отделение со множеством прекрасных малышек. Они лежали в несколько рядов. Но кто была самой хорошенькой из них, как ты думаешь? Правильно – ты. ¡Ay, qué bonita![371] Вот эта! Я возьму эту. И после того, как я выложил за тебя кучу денег – ты обошлась мне очень дорого, небо мое, – после того, как я сходил к кассиру, мне позволили забрать тебя домой!
– О боже, – стонет Лоло. – Кажется, меня укачало.
– Папа, а ты сохранил чек? Вдруг мы можем вернуть деньги? – в свою очередь по-дурацки шутит Мемо.
Тото ничего не говорит. Но все равно он хуже всех, потому что громче всех смеется.
Они похожи на Трех балбесов, мои братья. Если бы можно было развестись с ними, поверьте, я бы уже затеяла этот процесс.