– Вижу, поняли. Какие мысли, братва?
Сразу несколько человек мельком глянули на примостившегося с краю круглоголового невысокого парня, которому можно было дать и тридцать, и полтинник. Ахмет постарался опередить, оставляя инициативу за собой:
– Солома, народ на тебя косится. Скажи.
– Ну-к, че тут скажешь. Ты как отзываешься, друг-товарищ?
– Ахметом. Слыхал?
– А должен был? – усмехнулся Солома. – Да так, краем уха. Че-то говорили, кто медь таскал.
Повисла пауза. Оба старших сидели, словно забыв об имеющем место базаре, углубясь в какие-то воспоминания.
– Ахмет, значит. Минный человек. Ты вот че, Ахмет. Пока мы тут все до кучки собранные, ты объяви свой интерес. Зачем ты пришел, черта этого привел, зачем заставил его все это рассказывать. И как под раздачу не попал, тоже поясни.
– Тебе сдается, что эта мартышка вам тут по ушам проехала?
– Обожжи, Ахмет. Проехала не проехала – дело шашнацатое, ответь, что спрашиваю.
– Спрашиваешь? – прищурился гость, однозначно заставляя либо уточнить, либо настаивать.
– Интересуюсь, – поправился Солома.
– Тады другое дело, брат, – резиново улыбнулся гость. – Я вернулся и увидел здесь морг. Повезло, увел Аллах за день до того. С раздачей ясность?
– Вроде как.
– В каком роте?
– Да. Ясность.
– Ништяк. Я ушел снова. Были еще дела. Вы как раз после меня подошли.
– Ты объявляешь, что это твое? – Мгновенно подобравшись, Солома коротко махнул рукой вокруг.
– Мы решим это.
– Ты объявил или нет? – Солома напрягся уже до ножей.
– Смотри, Солома. – миролюбиво ответил Ахмет. – Мы можем решать этот вопрос сейчас, а завтра зачистят Пыштым. Я пришел, чтоб этого не было. Предлагаю сперва разобраться с этим головняком, а потом решать остальные вопросы. Чтоб было понятно, я не очень рассчитываю жить дальше. Мне надо их крови.
– Зачем тогда намекаешь, что я в твоем сижу?
– Это по справедливости. Я че, лашкамой тут, кочумать[68]? Кирюха из моего Дома вышел. На раскрутку мой патрон брал, колхозников я ему слил.
– Что, и очевидцы есть? Обосновать можешь? – продолжал буровить Солома.
Но от этой отдающей гнильцой подачи по мужикам пронесся легкий гул неодобрения. На самом деле какие еще очевидцы, когда они сами, задыхаясь, вытаскивали их отсюда крючьями.
– Обсмеешься – есть. Пацан, что при помойке[69] базарной шнурковал. Колхозник, у которого Кирюха брал бациллу. Не горячись, Солома. Я не сказал – дай. Мы люди, и поэтому, как людям положено, сядем и поговорим, когда это будет надо. Сейчас как брата прошу – отложи этот вопрос.
Мужики поддержали уже открыто:
– Да, Солома! Нехай мужик скажет! Потом разберемся!
– Ништяк. Раз опчество так считает. Чего конкретно ты хочешь?
– Я конкретно – пива с воблой, – поняв, что нормальный разговор кончился, резко ответил Ахмет, начиная давать ход сжатой до предела злобе. – Ты че, братишка, рамсы заплел? Сядь! Ты не запарил, чему людское учит? Ты слыхал, что педрила излагает: Пыштым почистят не сегодня-завтра! Или тебе хозяйки в кенты годятся? Твоих людей мочить налаживаются, а ты с меня тут интересуешься – «че я конкретно хочу»?! С тебя я, падаль, потроха твоего сучьего хочу! – процедил Ахмет, вскакивая и вынимая кухарь.
Ручка словно пронзила все тело током – Ахмет изумленно наблюдал, как плавно летит в воздухе крохотная капелька слюны, вылетевшая из его рта; звуки пропали, остался лишь скрип, слышанный им на озере, когда вокруг него, разрывающего слабое человеческое тепло рыбаков, сновали серые тени… Эйе. Эйе пришли, отчужденно подумал Ахмет, зачарованно глядя на все еще парящую капельку. Капелька, содрогаясь и медленно крутясь, начала загибать траекторию, опускаясь на бушлат Соломы, медленно тянущего руку к поясу. Какая она, оказывается, прозрачная… Эйе облетели весь подвал, пронизывая замершие тела людей, кружась и отскакивая друг от друга… «Почему вас так много? Вас же девять?» – подумал Ахмет и чуть не рассмеялся – эйе не надо ни о чем спрашивать, они все равно не ответят. Достаточно захотеть знать – и знание тотчас само подворачивается под руку, остается только ощутить его всем телом; а если хочется его сохранить и знать потом человеческим, нужно только отделить от целого кусочек, самый похожий на целое, такой, какой может поместиться в маленькой и медленной голове.
…Просто стало больше камней, и я могу удержать в них эйе. Значит, камней стало больше поэтому? Ого, да он, сучонок, стрелять в меня собрался… Эйе, уловив разрешение сожрать трепещущее злобой и страхом мутно-желтое человеческое, окружили его, вопросительно замерев и повернувшись к своему… …Нет, я им не хозяин. Друг? Смешно. Какое человеческое, ничего не значащее слово… Кто я им? А они мне? Нет, они мне – эйе; это ясно, но кто я им? А какая, собственно, разница. Слова, просто слова… – к своему багучы… Вот. Они мне эйе; я им багучы. И все. Зачем пытаться заменить одно слово другим? Это же просто слово – что ему назначишь, то оно и обозначает…
68
Фраза означает, что Ахмет не может себе позволить не заявить о своих претензиях на имущество, ибо такое поведение (иметь претензии и промолчать) несовместимо с его основополагающими принципами.