— Конкретнее полковник! — строго сказал генерал, выдержав паузу.
Разобрались с кандидатурами быстро — за каких‑то двадцать минут. Время слишком уж поджимало. Как и планировалось, лучшей заменой пострадавшему генетику оказалась капитан Мартинес. Врачи ведь в обязательном порядке изучают курс генной инженерии. Сюзанна, вызванная под светлые очи большого начальства, капризно надула губки бантиком — мол, ей эта длительная командировка черт знает куда, в глубокий тыл противника даром не нужна. Но приказ есть приказ, и, отдав честь и щёлкнув каблуками космоберцев, повернулась через левое плечо кругом и поступила в непосредственное распоряжение подполковника Затонова. Павел, достаточно естественно изобразив недовольство — мол, нахрена ему баба в экипаже?! — немедленно увёл нового напарника на предполётный инструктаж. До вылета осталось всего ничего — чуть более трёх часов. Затем Макнамара «насиловал» девушку, пытаясь за каких‑то полтора часа впихнуть в капитана Мартинес всю необходимую информацию.
— Подробные данные по всем сторонам проекта вы обретёте, только достигнув назначенной цели, — сообщил в конце своего инструктажа Стэнли, — но, я надеюсь, полученных сейчас вводных вполне достаточно, чтобы сориентироваться и использовать все время длительного полёта для повышения своей квалификации в указанной мной области.
Девушка с готовностью кивнула — все основное она уже слышала от Павла задолго до этого дня.
Техсостав базы успел за эти часы изготовить и заменить ложемент второго пилота в «Волкодаве» Затонова. И, на счастье командира экспедиции, ни одна сволочь в этой неожиданной спешке не задумалась, откуда в файл–сервере взялись свежие антропометрические данные фигуры капитана Мартинес? Ведь обычно относительно частому обновлению подлежала подобная информация только для ЛПС [8].
Голова уже не болела, неприятное ощущение было только в ногах. Кто‑то навалился на них и чувствительно отдавил. Кирилл поднял голову с подушки и осмотрелся. Рядом в кресле сидел Сашка и, неудобно скукожившись, спал. Даже в неярком подрагивающем свете от огарка свечи было видно, как парень устал. А на ногах поверх мехового одеяла возлегал Зверюга. Герцог мстительно толкнул кошку коленкой. Гепард раскрыл глаза, лениво посмотрел сначала на одного хозяина, на другого, широко зевнул, демонстрируя огромные клыки, и только затем соизволил освободить ноги Кирилла. Тот встал, прикрыл Сашку пледом, напился прохладного кисловатого морса из кувшина на столе и опять завалился в постель.
И что это было? Герцог попробовал опять подключиться к странной библиотеке в собственной голове. Очень осторожно. Ага, теперь понятно — шок случился от слишком большого, просто огромного объёма информации. Так ведь и мозг сжечь недолго. Теперь он будет куда аккуратнее. Откуда‑то пришло понимание, как дозировать информационные потоки. Ясно же, что знания содержатся не в голове — туда столько не вместится — а в каком‑то удалённом хранилище. Где конкретно? Генай его знает. И что у нас в этом информационном массиве есть?
Кирилл прыгал из одного раздела громадного банка памяти в другой и не мог оторваться, настолько увлекательно это было. Физика, химия, математика, электроника и программирование. Технологии и чертежи готовых конструкций от электроутюга до кваркового реактора, от устройства простейшей швейной машинки до схем силовой обвязки генераторов безреактивной тяги. Метался по бесценному хранилищу знаний, уже чувствуя наплывающие волны головной боли, постукивающие молоточками по вискам, пока случайно не нарвался на чью‑то заботливо составленную небольшую музыкальную коллекцию. Прослушал одну композицию, восхищаясь исполнением, другую…
Гармонь? Москва? Кирилл задумался было… Впрочем, неважно, с этими терминами можно будет разобраться позже.
Действительно очень тепло… на душе. Так под мелодию, звучащую в голове, и заснул.
Короткая перекличка по командному каналу связи, карта [9], лопнувшая перепонка причальной стенки ангара и… старт! Каждый раз, когда он выходил на корабле в великую пустоту, на Павла накатывала какая‑то эйфория. Бесконечный космос, кажется, сам затягивал в свою бездонную глубину, испещрённую яркими — из тех, что поближе — и мерцающими — а вот эти далеко–далеко — звёздами. Стартуешь с авиабазы, авианосца, с луны или с поверхности, не имеющей атмосферы планеты — до лампочки! Ради этого чувства он готов был на все, что угодно! А если при старте сидишь за штурвалом или управляешь машиной напрямую через нейроинтерфейс, когда сам ощущаешь себя кораблём, чувствуя малейшие изменения в работе всех систем звездолёта, то это чувство усиливается во много раз. Павел буквально упивался властью над машиной и слиянием с нею. Вообще‑то далеко не все пилоты испытывают нечто подобное — не каждому дано. Если точнее — считанные единицы.
Когда в училище на третьем курсе после почти тысячи часов напряжённой работы на тренажёрах и симуляторах он впервые сел за штурвал учебной машины, то превалировало только одно чувство — страх. Даже не страх, а какой‑то мистический ужас перед величием бескрайнего космоса. Кое‑как выполнил простейший полет и, стараясь не показывать своего трепета, посадил машину на стапель учебной базы. По приказу покинул маленький кораблик и вытянулся перед инструктором. Тот посмотрел на крупные капли пота, стекающие у Павла со лба, улыбнулся и ободряюще похлопал по плечу:
— Молодец курсант — отлично! Как правило, почти сразу после старта приходится переключать управление на автоматику, а ты сам справился.
Ко второму полёту Павел боялся ещё больше — уже точно знал, что предстоит. Но как‑то получилось справиться, загнать страх куда‑то вглубь себя. В этот раз он даже умудрился выполнить несколько простейших эволюций, вписанных в задание, без грубых ошибок. Но все равно после вылета белье было насквозь мокрое — хоть выжимай. Раз за разом Павел устраивался в ложементе и каждый раз боялся, что не справится со своим страхом, но постепенно сил на борьбу с ним требовалось все меньше и меньше. Удавалось почти нормально сосредотачиваться на задании. А как‑то уже на четвёртом курсе, готовясь к очередному учебному вылету, поймал себя на нетерпении скорее оказаться в машине и окунуться в глубины великой пустоты. Восторг от космоса появился чуть позже, но больше уже никогда не покидал его. Нет, страх как был, так и остался, но всегда при этом довольно легко контролировался разумом, задвигаясь на задний план. Уже потом, спустя годы, Павел задумался, почему с самого первого вылета на учебных машинах выставляют максимальное разрешение обзорных мониторов? Казалось бы, сделай разрешение поменьше, картинка будет отображать только крупные относительно близкие объекты, и этому чувству бездонности пустоты, приводящему к ужасу, будет просто неоткуда взяться. Потом все‑таки догадался — чтобы сразу отсеять тех курсантов, которые никогда не смогут превозмочь себя и победить страх. Лётное несоответствие — основная причина отчисления из училища. До трети курсантов уходили, чтобы никогда уже не сесть за штурвал. Остальные… Кто‑то — большинство — летал, контролируя себя, но не получая особого удовольствия от полётов, соглашаясь работать только на больших кораблях — в многоместной рубке управления с относительно малыми экранами величие космоса почти не чувствовалось. Меньшинство шло в элиту Космофлота — истребительные подразделения, воевало с противником на маленьких одно- двухместных грозных боевых машинах. Ещё бы, зарплата пилота–истребителя частенько превышала — зависело от налёта — содержание высшего офицерского состава. Два–три года, и вниз на планету спускается обеспеченный на всю жизнь пилот. И ни за какие коврижки за штурвал в космосе его больше никогда уже не заманишь. Молодые седые парни оказывались вдруг завидными женихами, не отказывающими ни себе, ни подругам в удовольствиях.
9