Конечно, сенатская оппозиция Сципиону объяснялась не столько тем, что его «греческое изящество и слишком современные образование и взгляды были не по вкусу суровым и мужиковатым отцам города», и даже не сомнениями в его способности поддерживать дисциплину и подчиняться указаниям сената[537], и не только завистью старика Фабия к молодому Сципиону[538], а более глубокими причинами. Предполагают[539], что Фабий и его сторонники хотели только как можно скорее избавиться от Ганнибала, тогда как Сципион желал разгромить и Ганнибала, и самый Карфаген. Однако в действительности спор шел только ведь о последовательности действий, а вовсе не о целях войны. Не подтверждается традицией и другая концепция: будто Сципион и Фабий по-разному представляли себе будущее Рима. Считается[540], что Фабий представлял консервативные аграрные круги, стремившиеся окончить войну, залечить раны и, может быть, развивать Северную Италию, тогда как Сципион, чей горизонт был шире, полагал, что чисто италийская политика уже отжила и Рим должен превратиться в средиземноморскую державу. Предположение о том, что Фабий отрицательно в отличие от Сципиона оценивал греческое влияние на Рим, вряд ли соответствует действительности. Показательно, что сразу же после Канн, когда влияние Фабия было наиболее значительным, римское правительство обратилось к Дельфийскому оракулу, что миссия эта была возложена на одного из Фабиев, Пиктора, и что Пиктор писал свой исторический труд на греческом языке. В то же время Сципион обнаруживает не меньшую, чем Фабий, приверженность к религиозной староримской традиции. У нас нет также оснований думать, будто Фабий возражал или мог бы возражать против дальнейшего усиления Рима.
Борьба вокруг планов Сципиона была по сути своей одним из этапов длительной борьбы за власть между группировками Фабиев и Корнелиев. Репутация «единственного мужа», который своим промедлением спас Рим (так это выразил Энний [Энний, 370-372; см. также: Циц., Обяз., 1, 84]), была важным для Фабия козырем во внутриполитической борьбе, не говоря уже о том, насколько такая репутация почетна и важна была сама по себе. И Фабий, естественно, не желал, чтобы такое же положение — положение победителя Ганнибала — приобрел и Сципион[541].
Прибыв в Сицилию, Сципион начал интенсивную подготовку к экспедиции в Африку, и в частности, для того чтобы обеспечить благоприятное к себе отношение сицилийских греков, принял все меры к возвращению сиракузянам их имущества, которое они потеряли во время войны, но которое сенат постановил вернуть [Ливий, 29, 1]. Одновременно он послал в Африку с целью грабежа и для рекогносцировки Гая Лэлия. Лэлий ночью подошел к Гиппону Царскому, а наутро, выведя своих воинов и матросов на сушу, принялся опустошать окрестности [Ливий, 29, З][542].
Перепуганные вестники сообщили в Карфаген, что в Африке уже появился римский флот под командованием Сципиона, и это известие произвело на правительство и народ Карфагена тяжелейшее впечатление. Перспектива бороться с римлянами на территории Африки в условиях, когда сами карфагеняне не имеют достаточной боевой выучки, нумидийцы либо уже стали врагами (Массанасса), либо готовились ими стать (Сифакс), действия Магона в Лигурии недостаточно эффективны, а Ганнибал в Брутиуме явно теряет силы, — эта перспектива приводила людей в смятение. Но делать было нечего. Карфагенский совет решил ввиду угрожающей смертельной опасности провести спешную мобилизацию, укрепить город, свезти продовольствие, заготовить вооружение и послать корабли к Гиппону против римского флота. Эти приготовления были в полном ходу, когда в Карфагене узнали, что в Африке высадился не Сципион, а Лэлий с войсками, силами которых можно было лишь разорить прибрежные территории, а не вести продолжительную войну, а тем более осаждать Карфаген [Ливий, 29, 4].
Итак, непосредственная опасность Карфагену пока не угрожала, и его правительство получило возможность принять еще и другие меры, рассчитанные на обеспечение военной и дипломатической поддержки, а также и на то, чтобы активизировать войну в Италии и заставить римский сенат сосредоточить свое внимание на италийских делах. Карфагеняне направили к Сифаксу и другим соседним царям посольства для возобновления и закрепления союзнических отношений. К Филиппу V также прибыли карфагенские послы и предложили ему 200 талантов серебра, если он вторгнется в Италию или Сицилию. Но это было делом, в общем, бесполезным: Филипп вышел на какое-то время из игры. После длительной и с переменным успехом борьбы с антимакедонской коалицией в Греции он сумел заключить сепаратный мир с Этолийским союзом (206 г.), а затем достичь временного, как потом выяснилось, урегулирования с Римом (205 г.). Римляне по-прежнему оставались в Иллирии, поэтому о вторжении Филиппа V в Италию пока не могло быть и речи. И все же македонский царь не хотел разрывать окончательно дружеских отношений с Карфагеном — ведь они могли пригодиться в будущем — и послал своим союзникам солдат, которые потом приняли участие в битве при Заме. Пройдет несколько лет, и римляне поставят этот поступок в счет заносчивому македонянину.
538
Walter G. La destruction de Carthage. С. 395-396; ср.: Pais E. Storia di Roma durante le guerre Puniche. Vol. II. P. 462. Ср. также: Neumann C. Das Zeitalter der Punischen Kriege. S. 508.
541
Сомнения в достоверности этой традиции (Gsell St. HAAN, IV. P. 204) представляются едва ли обоснованными.
542
В исследовательской литературе высказывались сомнения по доводу того, что Лэлий высадился именно у Гиппона Царского (см.: Zielinski Th. Die letzten Jahre des Zweiten Punischen Krieges. Leipzig, 1880. C. 7-16). Аргументация по этому поводу сводится к следующему. Гиппон Царский находился на морском берегу страны массилиев, принадлежавшей Массанассе; ограбление его окрестностей римлянами невозможно, если принять во внимание, что римское правительство нуждалось в союзе с Массанассой. Кроме того, набеги римского флота всегда имели целью собственно карфагенские владения (Зевгитана и Бизаций); Гиппон Царский слишком далеко находился от Карфагена, так что тревога последнего необъяснима. Ф. Зелинский также отвергает предположение, что Ливий имел в виду Гиппон Диаррит, поскольку в этом случая кажется невозможным свидание Массанассы, скрывавшегося у Малого Сирта, с Лэлием. Ученый предлагает искать на историко-географической карте Африки еще один Гиппон и находит его в районе Бизация, между Малым Лептисом и Керкиной. Нам представляется, однако, что эти соображения не опровергают традиции Ливия. Во-первых, солдаты Лэлия грабили территорию, принадлежавшую Гиппону, и, следовательно, не наносили ущерба Массанассе как царю массилиев. Во-вторых, тревога в Карфагене была вызвана появлением римлян (как предполагали, Сципиона) в Африке. Ожидая нападения непосредственно на Карфаген, его население и правительство едва ли придали бы особое значение, кроме, разумеется, чисто тактического, вопросу о расстоянии, которое противнику нужно было бы пройти. Наконец, свидание Массанассы и Лэлия также нельзя считать и в этом случае физически исключенным. Все изложенное позволяет — по крайней мере до обнаружения и публикации новых материалов — считать традицию Ливия достоверной. Г. Фальтин (см.: Neumann С. Das Zeitalter. S. 512, прим. 2) также присоединяется к точке зрения, согласно которой Лэлий не мог высадиться у Гиппона Царского, но не принимает и других гипотез. Традицию Тита Ливия принимают Ст. Гзелль (HAAN, IV. S. 205], X. Скаллард (Scullard Н.Н. Scripio Africanus... P. 112), Э.Паис (Pais Е. Storia, II. P. 494).