Античная письменная традиция не сохранила никаких достоверных данных о жизни и общественном строе ливийцев к концу II тысялелетия. Сведения, имеющиеся у Саллюстия (Bell. Iugurth., XVIII), по его словам восходят к трудам пунийских историков (ibid., XVII, 7). Однако этот источник показывает только, насколько мало были осведомлены сами карфагеняне об историческом прошлом Магриба. У Саллюстия сохранились лишь чисто фантастические сведения о происхождении нумидийцев и ливийцев от персов, мидян и армян.
Данные археологии дают основание полагать, что в период неолита в Магрибе имели место отделение земледелия от скотоводства и возникновение оседлых укрепленных поселений. На мысе Бон, в частности, при раскопках неолитического поселения найдены ручные мельницы[156]. Неподалеку от него, в районе Джебель эль-Калаа, обнаружены примитивные по своей конструкции стены, длиной 400 м, сложенные из массивных плит[157], видимо, являющиеся остатком поселения земледельцев[158].
Наиболее подробные сведения, характеризующие ливийское общество на грани II и I тысячелетий, содержат надписи египетского фараона Рамзеса III из МединетАбу, посвященные его войнам с ливийцами, а также сообщения папируса Гаррис[159]. Правда, речь в данном случае идет о ливийских обществах, живших вблизи египетской границы, т. е. в восточной Ливии, однако ясно, что по уровню своего развития восточные и западные ливийцы не могли резко отличаться друг от друга.
Согласно этим материалам, на границе с Египтом находились ливийские племенные образования — машаваша[160] и техену. Наряду с ними упоминаются и собственно ливийцы. Во главе этих племенных образований стояли вожди (wr). Во время войны с ливийцами египтяне захватили одного из вождей машаваша — Капура. В тексте, где перечисляется военная добыча, термин «вождь» употреблен во множественном числе. Автор, очевидно, имел основания полагать, что будет захвачен не один, а несколько вождей машаваша. В другой надписи упоминаются вожди страны машаваша. Можно предполагать, что этническая группа машаваша представляла собой союз племен, каждое из которых имело своего племенного вождя. Наряду с вождями (wr) из общей массы в 1205 пленных выделены 5 человек, обозначенные термином —по-видимому, представители племенной знати. Остальные пленные машаваша составляли, вероятно, рядовую массу.
Таким образом, египетские источники отразили процесс выделения у восточных ливийцев из массы членов племени аристократической верхушки — вождей и знати. Вероятно, и западные ливийцы находились на таком же уровне общественного развития, когда они в конце II тысячелетия столкнулись с финикийскими колонистами[161]. Заинтересованность аристократической верхушки в развитии финикийской торговли, несомненно, служила важной предпосылкой успеха при основании финикийских колоний.
Античная традиция сохранила некоторые сведения о финикийской торговле на территории Ливии. В «Одиссее» рассказывается о том, как, вернувшись после длительных скитаний на родину, Одиссей в беседе с пастухом Евмеем выдает себя за претерпевшего много бедствий критянина, которого превратности судьбы забросили в Египет. Вот что он говорит: «Тогда пришел финикиец, муж, сведущий в хитростях, мошенник, который много зла причинял людям. Он меня, уговорив такими речами, побудил, чтобы мы прибыли в Финикию, где находились его дома и имущество. Там у него я оставался в течение целого года. Но когда завершились месяцы и дни вновь окончившегося года и пришла весна, он меня повез в Ливию на корабле, плавающем по морям, замыслив обман, чтобы я с ним вез товар (φόρτον), а там чтобы и меня продать в рабство (περάσειε) и получить огромную плату (ασπετον ώνον)» (Odyss., XIV, 288-297). При разборе этого отрывка возникает ряд трудностей, причем первая и наиболее существенная проблема заключается в хотя бы приблизительной датировке тех исторических обстоятельств, о которых идет речь. Как известно, окончательно текст гомеровского эпоса сложился в IX-VIII вв. Но в эпосе нашли свое отражение и те особенности греческой жизни, которые были характерны для более раннего периода — для периода крито-микенской культуры. Некоторые детали рассказа Одиссея позволяют предполагать, что в нем отражено время, соответствующее периоду набегов «морских народов» на Египет. Дело в том, что несколькими строками выше (XIV, 245 сл.) речь идет о неудачном морском набеге на Египет, в котором якобы принимал участие рассказчик. Если это так, то можно было бы сделать вывод о наличии весьма ранних торговых связей финикиян с Ливией. В пользу такого толкования памятника говорит и несомненное, как мы видели выше, наличие торговых связей финикиян с южной Испанией в XIII—XII вв. Но, как бы то ни было, свидетельство эпоса представляет совершенно исключительный интерес. И рассказчик, и его слушатель не сомневаются в том, что финикиянин направится для продажи своих товаров именно в Ливию. Эти товары, видимо, не отличались от тех, которыми финикияне торговали с другими своими контрагентами. Отсюда можно сделать вывод, что к моменту возникновения рассказа финикийская торговля в Ливии велась систематически, а начало ее следует отнести ко времени задолго до возникновения интересующего нас здесь повествования. Обращает на себя внимание также то обстоятельство, что Ливия представляется важным рынком сбыта рабов, таким рынком, где торговля рабами стала делом в высшей степени прибыльным. Последнее возможно было только в условиях возникновения в Ливии рабовладельческого хозяйства[162].
158
W. v. Bissing. Karthago und seine griechische und italische Beziehungen. SB. Vol. VII. 1933. P. 86-87.
160
Предполагают, что это название соответствует греческому Ma^urji: и современному берберскому Amaziy [Berthelot A. L'Afrique Saharienne et Soudanaise. Paris, 1927. P. 130; Frase K. G. L'origine du mot Amaziy. Acta Orientalia. Vol. XXIII, N3-4. P. 107).
161
Ср.: Reyniers. Notes sur le sanctuaire punique d'El-Hofra (Constantine). Recueil des notices et memoirs de la Societe Archeologique, Historique et Geographique de Constantine. Vol. LXX. 1957-1959. P. 110-123.
162
Представляется недостаточно обоснованной точка зрения В. фон Биссинга (W. v. Bissing. Karthago und seine griechische und italische Beziehungen. P. 84), полагающего, что торговые связи финикиян с Северной Африкой относятся только ко времени возникновения Утики, которая, по его мнению, была основана финикийскими купцами, возвращавшимися из Гадеса на родину и воспользовавшимися для этой цели благоприятными течениями, ведущими от Гадеса непосредственно к району Утики. С. Я. Лурье (История Греции. Т. I. Л., 1940. С. 79), рассматривая отрывок из «Одиссеи», о котором шла речь, полагал, что в данном случае рассказывается, как «грек впервые научается торговать у финикиянина». Неточность подобного толкования очевидна. В отрывке речь идет о том, что финикиянин пытается продать грека в рабство. Возникновение же в Эгейском бассейне торговли причинно не связано с деятельностью финикиян в этом районе.