Социальная база диктатуры Малха оказалась непрочной. Неудачливый полководец не сумел сплотить вокруг себя на сколько-нибудь длительное время народные массы, чем и объясняется недолговечность его диктатуры[288].
Преемником Малха источник называет Магона, довершившего создание Карфагенской державы (Iust., XVIII, 7, 19) и, вероятно, принимавшего активное участие в низвержении своего предшественника и в подавлении антиолигархического движения народных масс[289].
III
Придя к власти, Магон провел целый ряд важных в политическом отношении реформ. Из них Юстин (XIX, 1, 1) особо отмечает упорядочение военной организации. Обычно полагают, что под этим источник имеет в виду создание в Карфагене наемного войска, значительно превосходившего по своей численности и боевым качествам гражданское ополчение[290]. Это мнение можно признать наиболее обоснованным. Действительно, в дальнейшем мы встречаемся только с наемными войсками карфагенян; отряды, составленные из граждан города, играли сравнительно незначительную роль. Создание такого войска, связанного не с государством, а лично с полководцем (imperator), каковым являлся Магон, дало в руки последнего мощное оружие захвата власти, которым Малх не располагал. Наемная армия стала в Карфагене важной политической силой. Правители города вынуждены были с нею считаться. Не случайно и после свержения власти Магонидов в середине V в. пунийские полководцы, пытаясь захватить власть, старались использовать прежде всего наемные войска. Уместно напомнить и о значительной роли наемников в восстании 241-239 гг. В то же время нельзя не отметить, что реформа Магона носила явно антидемократический характер. Создание наемной армии с основным контингентом из иностранцев — иберов, лигуров и других — отстраняло карфагенский плебс от несения военной службы и тем самым ограничивало для него возможность влияния на государственные дела.
По-видимому, после прихода к власти Магона был заключен и союз карфагенян с этрусками, о котором сообщают Геродот (I, 165) и Аристотель (Polit, III, 5, 10). Последний в своем изложении выделяет три типа договоров Карфагена с этрусскими городами: договоры о торговле (συνθηκαι περί των εισαγώγιμων), договоры о недопущении противозаконных действий против другой договаривающейся стороны (σύμβολα περί του μή άδικεΐν), а также письменные соглашения о военном союзе (γραφαι περί συμμαχίας).
Безусловно, появление столь детализованных соглашений предполагает сравнительно длительный период дружественных сношений. Нет оснований предполагать, что соглашение карфагенян с этрусками, заключенное до битвы при Алалии, включало все условия позднейшего договора Карфагена с Римом и все детальные специальные соглашения, известные по рассказу Аристотеля. Союз, заключенный Магоном с этрусками, носил чисто военный характер (Herod., I, 166; Find., Pyth., I, 72)[291].
Таким образом, можно утверждать, что в середине VI в. складывается карфагено-этрусский союз, явно враждебный по своим целям фокейско-тартесской коалиции. Пойти на союз с Карфагеном заставила этрусков, очевидно, угроза побережью Италии со стороны фокейцев, прежде всего со стороны Алалии. Некоторые данные Геродота (VII, 166) позволяют предполагать, что Магон путем династического брака обеспечил себе поддержку или по крайней мере благожелательный нейтралитет со стороны Сиракуз, которые также могли быть заинтересованы в уничтожении фокейских конкурентов.
Союз с этрусками позволил карфагенскому правительству добиться определенного перелома в борьбе за средиземноморские рынки. В морской битве при Алалии (535 г.) союзники, обладавшие значительным численным превосходством (по сведениям Геродота (I, 166), они выставили 120 судов —по 60 от этрусков и пунийцев — против 60 фокейских), полностью разгромили фокейский флот. Сорок кораблей греков были потоплены и только двадцать сумели скрыться в Алалию. Битва носила столь ожесточенный характер, что все пленные, захваченные этрусками и карфагенянами, были перебиты. Потерпев поражение, фокейцы не решились вести дальнейшую борьбу на подступах к Центральной Италии. Покинув Корсику, они переселились в Регий. Это позволило восстановить в полном объеме карфагено-этрусскую торговлю[292], что явилось одним из важнейших результатов битвы при Алалии.
288
Г. Людеман считает многие детали предания о Малхе, в частности рассказ о его военных успехах в Сицилии и Африке, недостоверными (Lüdemann Η. Untersuchungen zur Verfassungsgeschichte Karthagos. Bottrop, 1933. P. 37—40). Он, несомненно, прав, когда видит в рассказе следы литературной обработки в духе греческой риторики (в частности, эпизод казни Карталона). Однако какие-либо данные, опровергающие сообщение Юстина, пока отсутствуют. Более того, обычная достоверность рассказов Юстина, касающихся истории Карфагена, свидетельствует, по нашему мнению, в пользу достоверности и этой части его повествования.
289
Попытка Г. Людемана отождествить Магона с Ганноном — руководителем пунийской экспедиции за Геракловы Столпы (Lüdemann Η. Untersuchungen zur Verfassungsgeschichte Karthagos. P. 40-41) — представляется необоснованной. To сообщение Геродота (VII, 165), на которое ссылается Людеман и где пунийский полководец Гамилькар, павший в битве при Гимере, назван сыном Ганнона, основано на изустной и, очевидно, неточной традиции.
291
Cp.: Залесский Η. Η. Этруски и Карфаген. С. 522-523. Автор не выделяет в своем изложении этапов развития карфагено-этрусских договорных отношений, что, с нашей точки зрения, вряд ли правильно.