Во сне
Она выходит из пустыни в золотом сари. Длинные, до пояса, волосы развеваются на ветру. В руке – розовая морская раковина. Она подносит раковину ко рту и дует в нее.
Над песками летит мое имя.
Майя, – зову я ее.
Каждый раз, когда мне снится этот сон, я громко выкрикиваю это имя.
14—21 ноября 1984
Вокзал
Черт!
Только не опоздай, Сандип, – несколько раз повторила Парвати. – А то она может убежать.
Куда ей бежать-то? Кругом пустыня, а дальше на запад – Пакистан. Но кто ж по своей воле побежит в Пакистан?
Но черт, так или иначе я опаздываю. Бегу через ступеньку. Уворачиваюсь от носильщиков с чемоданами на голове. Протискиваюсь сквозь семейство, вышагивающее всемером в ряд, как на демонстрации протеста.
Поосторожнее, идиот! – кричит глава семьи, когда я перепрыгиваю через голову самого мелкого из его отпрысков.
Прошу прощения! И спасибо! – отвечаю я через плечо. Амма требует, чтобы я был почтительнее с людьми.
(Ты же, как ни крути, сын пастуха.)
Пойди отыщи ее в этом воняющем туалетом, потном океане не вполне человеческих тел!
Парвати говорила, что Майя не выносит толпу. Сразу пинает всякого, кто подойдет слишком близко. И правильно делает – очень многие заслуживают хорошего пенделя.
Я бегу по вагонам. В третьем классе пахнет мочой. Во втором – мокрой козой. (Неожиданно уютный запах.) А спальный вагон с кондиционером? Вдруг Парвати решила шикануть?
Одну за другой я распахиваю двери купе. Пусто. Пусто. Пусто. И наконец я вижу ее. В джинсах. И футболке. Съежилась у окна. На коленках рюкзак. Лицо неподвижное, прямо каменное.
Это всего лишь девчонка, говорю я себе. (Переодетая парнем.) А с девчонками я ладить умею. Но все равно у меня сосет под ложечкой. Сердце колотится быстрее обычного. (И даже с перебоями.)
У нее безупречно красивое лицо. Длинный тонкий нос. Пушистые загнутые ресницы. Кожа – полированное темное дерево. Ей очень идет имя богини Иллюзии.
Майя похожа на статую.
Она слушает
Привет, Майя.
Молчание.
Меня зовут Сандип. (Улыбаюсь.) Я брат Парвати.
Молчание.
Очень рад с тобой познакомиться. (Глубокий поклон.)
Кучх нахин![20] (Даже не моргает.)
Для меня большая честь прийти тебе на помощь, Майя. Еще большей честью будет препроводить тебя в скромное жилище семейства Патель. (Ну и хватит, пожалуй.)
Она смотрит на меня. Останавливает взгляд на моем лице. Ее черные глаза не выражают ничего. И тем не менее от ее взгляда у меня кружится голова. Как будто меня накрывает черная волна, мягкая как шелк.
Я и не знал, что на свете бывает такая печаль.
И что случилось с моим голосом?
Чай! Чай!
Звучит отрывистой автоматной очередью.
Чай! Чай! Чай! Чай!
Перед нами появляется призрак, принявший облик маленького мальчика с глиняной плошкой в руках.
Чаю?
Не дожидаясь ответа, он наливает из мятого металлического чайника мутную бурую бурду. Я протягиваю руку – мол, стоп, но Майя оказывается проворнее. И глазом не моргнув, она бьет мальчишку по руке. Чай выплескивается ему на грудь.
ай-яй ай-яй чай горячий чай горячий
Не такой уж и горячий! – кричу я. (Отчего голос у меня срывается, как у двенадцатилетнего?) – Убирайся! Пошел отсюда!
Мальчишка пребольно бьет меня ногой по голени и пускается наутек. Дьявол! Я не могу ступить на больную ногу. По ней как будто съездили молотком.
Я скачу на здоровой ноге, пытаясь стряхнуть боль.
Майя, нам пора, – говорю я.
Она уже двинулась наружу с рюкзаком в руке.
(И зачем Парвати прислала за мной этого придурка?)
Что? Она правда это сказала? Отлично, вот теперь мне отказывает и слух.
Дым
Вести Майю через вокзал – все равно что направлять движение дыма. Сюда. Налево. Здесь. Нет. Не здесь. Подальше. Да. Иди за мной. Далеко не отставай.