Стоило ему произнести это, как я автоматически повернул голову назад. Монстр находился метрах в тридцати от нас, перемещаясь огромными прыжками, а вслед за ним мчался один из часовых, охранявших двери кабинета, который тоже начал превращаться в страшного дракона. К сожалению, выведя его из строя, Шеклтон действовал далее не столь решительно, как Мюррей. За одним из поворотов мы достигли места, где туннель разделялся на четыре рукава. Мы в растерянности остановились и поискали глазами капитана в надежде, что он укажет нам нужный путь, но Шеклтон, похоже, находился в таком же неведении, что и мы.
— Сюда! — неожиданно произнес чей-то голос.
Из темноты одного из туннелей возник человек с брыжами, делавший нам знаки. Мы переглянулись, не зная, можно ли доверять ему или это ловушка. Но у нас не было времени обсуждать этот вопрос: прыжки наших преследователей с каждым разом раздавались все ближе, и их жуткие тени, гигантские и уродливые, уже плясали на одной из стен, предвещая их скорое появление из-за поворота.
— Следуйте за мной! — крикнул Шеклтон и вбежал в туннель, на который указывал священник.
Мы бросились За ним. Ловушка нас ждала там или нет, было уже не важно.
— Идите прямо по этому туннелю! — услышал я голос священника. — Быстрее, нельзя терять время! Этот канал выведет вас прямо к реке, и вы никого не встретите по дороге, я проверял! А я их задержу.
— Почему вы это делаете? — изумленно спросил я, обернувшись. Его лицо вдруг озарилось. Не глядя на меня, он тихо сказал:
— Я отец Джероне Бреннер и не помню, чтобы когда-нибудь был кем-то еще. Я уже был старым, когда родился, а теперь и вовсе слишком стар, чтобы измениться… Ступай с миром, сын мой. Ступай с миром. — Он сделал несколько шагов, встал посредине входа в туннель, и начал декламировать звучным голосом: — «Вор приходит только для того, чтобы украсть, убить и погубить. Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец»[13].
Клейтон схватил меня за руку, крикнул скупое «спасибо, отец» и потащил за собой. Следуя за агентом, я то и дело оборачивался и смотрел на старика, стоявшего там, словно хрупкое деревце, и старавшегося, чтобы его псалмы перекрыли гул шагов, доносившихся из соседнего туннеля. Но вот он спокойно и невозмутимо раскинул руки, и его пальцы превратились в острые когти, что стало прелюдией к метаморфозе, которой тут же подверглось все его тело. Вынырнув из туннеля, к нему мощными прыжками приближались две махины — его собратья. Дальше я не захотел смотреть. Я последовал за своими товарищами, шлепая по воде, затопившей низ коридора. Оглушительный, нечеловеческий рев у нас за спиной, зловеще повторяемый эхом вдоль всего коридора, возвестил о начале смертельного поединка между инопланетными монстрами. Мы как безумные помчались по туннелю, пока звуки борьбы не начали стихать и с каждым разом слышались все дальше. Невозможно было узнать, что там происходит, хотя, полагаю, никто из нас не поставил бы на священника. И тут Мюррей, похоже, оступился и, остановившись в нерешительности, прислонился к стене. Мы повернулись к нему.
— В чем дело, Гиллиам? — задыхаясь, спросил Уэллс.
— Бегите, бегите… Я сейчас вас догоню… Просто мне нужно чуть-чуть передохнуть, — признался Мюррей, пытаясь выдавить из себя улыбку. Он был страшно бледен и, согнувшись в три погибели, прижимал руки к животу.
— Ты спятил, Гиллиам? Как это мы оставим тебя? — встревожилась Эмма. — Да что с тобой?
— Ничего, Эмма. Все в порядке. Мне только нужно немножко… — Внезапно силы ему изменили, и он рухнул на колени, продолжая придерживать руками живот.
Он поднял на нас глаза и под нашими удивленными взглядами расстегнул пиджак. Мы обнаружили страшную рану, вспоровшую его живот, а он виновато улыбался нам с видом человека, пролившего вино на жилетку. Эмма закрыла рот руками, чтобы не закричать. Из жуткой раны выглядывали какие-то окровавленные узелочки — судя по всему, части кишок. Кровь обильно лилась из рваного отверстия, пропитывая брюки. «Как он смог столько пробежать в подобном состоянии?» — подумал я. Только человек, всеми силами стремящийся спасти свою жизнь, способен на такое.
— К сожалению, марсианин, которого я убил, успел преобразовать по крайней мере одну из рук, — проговорил он, устремив угасающий взор на девушку. — Я не хотел осматривать рану раньше, боялся, что она окажется серьезной… И еще я не хотел оставлять тебя одну, Эмма, ты уж прости.