— Ладно, давайте соберёмся завтра и трезво обсудим создавшуюся ситуацию, — и Джон повесил трубку.
Затем я позвонил Карлу.
— Ты помнишь тот рисунок в 10/8, 5/4?
— Какой? Ааа, да–да.
— Я написал музыку под него.
— Круто!
— Не так уж и круто. Я сыграл её только что Грегу, который абсолютно не захотел с ним иметь ничего общего.
— Как он может так, даже не попытавшись? То есть… я её даже не слышал… А моё мнение никого не волнует?
— Именно. Прости Карл. Я не думаю, что могу продолжать играть с вами. Джон хочет, чтобы мы собрались завтра, но я слабо верю в счастливый исход.
Следующим вечером я приехал в офис Джона и вошел в атмосферу, будто они съели тухлую рыбу. Дэвид Энтховен, Карл и Грег давно разговаривали, но по выражению лиц, далеко не продвинулись.
— Что у тебя за пьеса, которая так важна? — спросил Джон участливо.
— Всё, что я хотел сыграть с этой командой. С нашими возможностями мы можем затмить любую группу, сыграв эту вещь. Возможно, Грег и прав, настало время начинать сольный альбом.
— Она совсем не коммерческая, — возразил Грег.
Я услышал в его голосе жалобные нотки. Я выдвинул свой аргумент: «Унисоновая часть в “21st Century Schizoid Man” тоже коммерческая? Нет! Но она стала большим хитом King Crimson».
— Но это песня!
— А кто сказал, что моя тема не может стать песней?
— Когда ты доиграешь до конца весь этот эзотерический мусор, в зале, блять, никого не останется, — умолял Грег.
Вмешался Дэвид: «Грег, а в чём проблема хотя бы попробовать?»
— Да, — воскликнул Карл. — Я вещь даже не слышал. Может она и полная чушь, но я думаю, что сомнение в данном случае трактуется в пользу маэстро.
— Поверь мне, это не правильное направление для нового альбома, — ответил Грег.
— А какое оно? Ты что–нибудь уже написал? — поинтересовался Джон.
— Нет, но…
— Ну и что нам терять? Попробуйте завтра в студии.
— Я скажу тебе, что терять — студийное время, записывая хлам. Вот, что, нафиг, терять!
— Вам придется играть в любом случае, потому что слишком поздно отменять бронь, — ответил Дэвид.
Так всё и произошло! На следующий день Эдди Оффорд сразу ретировался в аппаратную. Он почуял грозу в атмосфере, которая может сама управлять 16–дорожечным пультом. Грег выбрал нужный карандаш из обширной коллекции и открыл новенькую нотную тетрадь.
— Какие там ноты? — спросил он, надувшись.
Вряд ли бы кто–то желал начинать с таким отношением вояж в неизвестность, вцепившись в борта корабля, который всё равно потонет. Но дыры нужно заделывать.
— Фа… Си бемоль… Ми бемоль… Си бемоль… Ля бемоль… Ми бемоль…
— Погоди! Дай мне сперва первый кусок выучить, — Грег упражнялся до необходимой скорости, а затем записывал новые ноты.
Я проигнорировал тот факт, что он писал свою часть заглавными буквами на нотном стане. С таким же успехом можно писать и на чистом листе бумаги. Что ж, так хоть можно проследить, что записаны правильные ноты. Последующие куски разучивались в сходной манере. Два дня спустя музыка было полностью переложена, и мы приготовились к записи. Ушли тучи сомнения, Грег полностью отдался работе, у которой даже не было названия.
— Добавь туда синтезатора, Карл — сюда гонга!
Я вздохнул с облегчением. Меня не волновало, кто сидит в кресле продюсера, моя безумная композиция пошла дальше, чем я рассчитывал. Первая песня, в которой по моему расчёту споёт Грег, пришла быстро. Но я опасался, что изменения испортят дальнейшее развитие. Основное трезвучие состояло из нот си бемоль, ми бемоль и соль в тональности до, неожиданно переходящее в до–диез — именно это меня беспокоило. Как оказалось, зря. Моих вокальных воплей под те же аккорды оказалось достаточно, чтобы настроить людей на нужный лад. Покатило хорошо, и в результате альбом «Tarkus» был записан всего за две недели! В качестве награды мы экспромтом сыграли рок–н–ролльный номер “Are You Ready, Eddy?” в честь нашего инженера Эдди Оффорда и его 16–дорожечного агрегата.
Во время записи в студии Advision, леди, приносившая чай, имела обыкновение появляться в самый неподходящий момент, громко спрашивая на своём гнусавом кокни–акценте, напоминавшем рядового Добермана из сериала Bilko. Её предки были родом из Греции, и она питала слабость к узо[54], а вовсе не к листьям и кипяченой воде, которые она готовила в студийной кухне. Неудивительно, что она вломилась на нашу вечеринку, предварительно глотнув из бутылки, спрятанной под раковиной. Сунув голову в студию, она проскрежетала: «У них есть только ветчина или сыр ('am or cheese)», имея в виду магазинчик на углу Госфилд стрит.