Ахейцы, отбивши антилохово тело, плачут над ним, все – и Атриды, и хитрый вождь итакийский, и сын Тидеев, и оба одноименные Аяксы. Ты легко узнаешь итакийца по его серьезному, осторожному виду, Менелая по его мягкости, Агамемнона по его божественной важности; открытый и приветливый облик рисует нам сына Тидея; Аякса Теламонида[129] ты бы узнал по фигуре его, всем внушающей страх, а Аякса из Локр[130] – по приветливости, по готовности всем услужить. (3) И все войско горюет о смерти юноши; они стоят вокруг него с печальным стенанием, воткнувши в землю свои копья, скрестивши ноги; стоят они, опершись на копья, большинство опустив свои скорбные головы. (4) Ахиллеса же можно узнать не по волосам – их нет у него после смерти Патрокла, – но по самому виду, по его громадному росту и по этому самому отсутствию длинных кудрей. Он рыдает, упавши на грудь Антилоха, и обещает, думаю я, воздвигнуть ему погребальный костер и все, что для этого нужно, при этом, конечно, ему посвящает оружие и голову Мемнона; он обещает отомстить Мемнону так же, как и некогда отомстил он Гектору, чтобы и в этом не был Антилох ниже Патрокла. А Мемнон стоит среди войска своих эфиопов, страшный, с копьем в руке, одетый в львиную шкуру, и, издеваясь, насмехается он над Ахиллом. (5) Посмотрим же теперь Антилоха: на юный возраст уж сразу указывает нежный пух его бороды, и волосы его вьются, как солнечный свет. Легки и изящны ноги его, и все тело соразмерно с легкостью бега; ярко горит его кровь, сбегая по телу, как по кости слоновой, так как копье вонзилось ему в самую грудь. И юноша лежит не поблекший, не похожий на труп, но еще веселый и улыбающийся: на лице его написана радость, что спас он отца, и в этот момент Антилох погиб от удара копья, и жизнь покинула его лицо не тогда, когда он скорбел, но когда им владела счастливая радость.
8. Мелес
(1) Историю Энипея и того, как Тиро была влюблена в прекрасный источник, рассказал нам Гомер[131] – он там говорит об обмане Посейдона и о цвете волны, под которой было их брачное ложе; а это другой рассказ, не из Фессалии, а из Ионии. Любит Критеис в Ионии Мелеса; он подобен зрелому юноше и весь на глазах у зрителя, впадая там же, где начинается. Она пьет из него, не чувствуя жажды, черпает воду рукою; когда он журчит, она с ним разговаривает, считая, как будто он с нею тихо беседует; она льет в его воду свои любовные слезы, и поток, который в свою очередь любит ее, радуется, что ее слезы смешаются с его водою. (2) Прелесть картины заключается в самом Мелесе; лежит он среди крокусов и лотоса и наслаждается гиацинтом, его свежестью, полным силы цветком; его фигура нежная, как у юноши, но не совсем уж наивная, – ты бы сказал, что из глаз у Мелеса мечтательно льется поэзия. Прелесть его и в том, что поток течет у него не стремительный, как считают для себя обязательным рисовать реки в дикой местности, но «разодрав земли поверхность пальцами», он держит руку под бесшумно журчащей водой. И виден он нам, равно и для Критеис, как текучий поток, и, как говорится, сидит она, как во сне увидавши видение. (3) Но это не сон, о Критеис, и твоя любовь к нему «не на воде писана»: он любит тебя, я это знаю, и мечтает для вас о брачном чертоге, поднимая волну, под покровом которой будет ваше брачное ложе. Если ты не веришь этому, то я расскажу тебе устройство чертога. Легкий ветерок, подбежав к волне, делает ее выгнутой и широкой, отливающей всеми цветами радуги: отражение солнца бросает свой разноцветный свет на высоко поднявшуюся волну. (4) Почему ты хватаешь меня, мальчик? Почему ты мешаешь мне рассказать тебе об остальных частях картины? Если хочешь, давай разберем, как написана Критеис, раз ты говоришь, что тебе доставляет удовольствие, когда мой рассказ подробно останавливается на этих подробностях. Так вот давай говорить об этом: у нее облик нежный, чисто ионический, скромность украшает весь ее облик; с ней гармонирует на щеках ее румянец, волосы у нее зачесаны на уши и украшены пурпурной повязкой; думаю я, что это – подарок Наяды иль Нереиды; ведь естественно, что богини приходят вместе водить хороводы около Мелеса, истоки которого так недалеки от места впадения. (5) Взгляд ее такой нежный, наивный, что даже от слез не теряется его привлекательность. И шея ее кажется еще прекраснее от того, что на ней нет украшений; правда, цепочки, блеск камней и ожерелья женщинам с умеренной красотой придают не мало изящества и, клянусь Зевсом, этим прибавляют им красоты; у женщин же некрасивых или, напротив, очень красивых они производят обратное действие. У одних они сильнее подчеркивают их некрасивость, у других же отводят глаза от природной их красоты. Посмотрим на ее руки: пальцы нежны, прекрасной длины и белы, как и вся рука. Смотри, как она проглядйвает сквозь одежду белого цвета, сама еще белее ее, и как просвечивают ее высокие груди, (6) А зачем здесь музы? Что делать им у вод Мелеса? Когда афиняне заселяли Ионию, музы под видом пчел вели корабли. Им пришлась по душе Иония из-за Мелеса, воды которого вкуснее вод Кефиса и Ольмея. Может быть ты их когда-нибудь встретишь здесь танцующими, теперь же музы по воле Мойр ткут нить жизни Гомеру[132] и через сына даст Мелес возможность Пенею быть «сребропучинным», Титаресию легким и прекраснотекущим, Энипею – божественным, а Аксию – прекраснейшим в мире, даст Ксанфу родиться от Зевса, а Океану припишет рожденье всех рек от него.
131
Рассказал нам Гомер – «Одиссея», XI, 235 и сл.:
132
Ткут нить жизни Гомера – если, по преданию, семь городов спорили о чести быть родиной Гомера, то столько же было у него и отцов. «Рожденным Мелесом» называет его древнейший самосский поэт Асий (Афеней, Пир мудрых 125d).