12. Пиндар[141]
(1) Думаю, ты удивляешься, почему эти пчелы здесь нарисованы с такой точностью? Ты видишь ясно их хоботок, лапки, крылья, цвет их тельца; и это все нарисовано не мимоходом, не кое-как, ибо разнообразием красок картина передает все так, как бывает в природе. Почему же эти мудрые пчелки не в своих ульях? Почему они в городе? Шумным роем вьются они у дверей Даифантова дома – ведь здесь родился уже Пиндар, как ты это и видишь. Желают они, чтоб с младенческих лет он был «сладкогласным» и одаренным поэтическим даром. (2) Ребенок лежит на ветках лавра и мирты, и отец предчувствует, что сын у него будет посвященным богам: ведь по их воле раздавался в доме звон кимвалов, когда он рождался, и слышались звуки тимпанов Реи.[142] Существует преданье, что и нимфы танцевали в его честь, и Пан скакал весело; говорят, когда Пиндар вырос и стал уж поэтом, Пан оставил свое буйное прыганье, чтобы петь песни Пиндара. (3) Рея изображена в виде статуи и поставлена здесь у самых дверей; она сама выглядит каменной, как будто она резцом вырезана, в картине тут чувствуется какая-то сухость. Художник нарисовал здесь и нимф, покрытых каплями свежей росы, как бы только что вышедших из источников. И Пан все время танцует каким-то особенным ритмом; вид у него веселый и около носа его нет складок гнева.[143] (4) А пчелы внутри дома усердно служат ребенку, нося ему мед; они спрятали жало из страха, чтоб не ужалить младенца. Вероятно, они прилетели из Гиметта,[144] из Афин, «блистающих, песнью прославленных»; думаю, эти слова они уже вложили в Пиндара вместе с каплями меда.
13. Гиры[145]
(1) Перед тобою скалы; они поднимаются из воды, и море кипит около них бурными волнами; на этих скалах герой с грозным взором с какой-то надменностью глядит на море; это локрийский Аякс. Его корабль поражен молнией; соскочив с горящего корабля, он борется с волнами, через одни пробиваясь, другие под себя подгребая, на третьи грудью идя; достигнувши Гир – а Гирами зовутся эти скалы, поднимающиеся в Эгейском заливе, – он произносит надменные речи против самих богов; за это Посейдон направляется к Гирам, страшный, о мальчик, весь исполненный бури, со всклокоченными волосами. А было ведь некогда время, когда он вместе с этим Аяксом сражался против троянцев; тогда был разумен Аякс и скромен перед богами, и Посейдон своим жезлом тогда придавал ему силы; теперь же, видя его наглость, Посейдон направляет против него свой трезубец; им поразит он склон скалы, приютившей Аякса, чтобы скинуть его оттуда за его дерзкую речь. (2) Таков смысл этой картины; а вот то, что ты видишь: море, побелевшее пеною волн, дуплистые скалы, подмытые постоянным прибоем; бурно вырывается огонь с горящего корабля; на него дует ветер, и корабль еще плывет: этот огонь служит ему вроде паруса. А Аякс, как бы приходя в себя после опьянения, обводит взором море, не видя ни своего корабля, ни земли; не боится он приближающегося Посейдона; он похож на того, кто собирается с духом для новой борьбы: еще сила не оставила его рук, и «выя крепка его», как тогда, когда он боролся против Гектора и против троянцев. А Посейдон, ударив трезубцем, отломит кусок скалы вместе с Аяксом. Остальные же Гиры останутся целыми, пока существует море, и будут стоять здесь неприкосновенными даже и для Посейдона.
14. Фессалия[146]
(1) То что представляется нашему взору на картине, имеет вид земли египетской, но это не Египет, а, думаю, фессалийские места. У египтян земля является даром Нила, а фессалийцам Пеней в те далекие времена не давал пользоваться землей, так как горы окружали равнину, и воды заливали ее, так как изливаться им было некуда. Но Посейдон своим трезубцем пробьет эти горы и откроет ворота реке. Вот он и стоит здесь, имея в виду совершить это славное дело и снять с равнины ее покрывшие воды; он поднял уж руку с трезубцем для того, чтоб рассечь эти горы, но горы сами, прежде чем божий удар поразит их, медленно раздвигаются, открывая реке нужный для нее проход. (2) Так как искусство стремится представить все перед нами возможно яснее, то Посейдон изображен нам художником в такой позе: правой стороной откинулся он назад, одновременно выставив вперед левую ногу; грозный удар изображается не только силой его руки, но и очертанием всего его тела. И нарисован он не темно-синего цвета, не как морской бог, но как бог земли. Потому-то он и приветствует эту равнину, увидав, что ровна она и широка, как настоящее море. (3) Рада и река, как бы освободившись из тюрьмы. Она сохраняет свое изогнутое течение, как будто на локоть она опирается (ведь реке не свойственно выпрямлять свое направление); она охотно в себя принимает Титаресий, так как легка его вода и для питья наиболее вкусна; она дает обещание Посейдону течь всегда этим путем, не заливая равнины. Поднимает голову и Фессалия по мере того, как спадает вода; вместо волос у нее – маслины и зрелые колосья хлебов, рукою она касается жеребенка, который вместе с ней появляется из воды.[147] От Посейдона получит она себе в собственность и коня, когда Земля, воспринявши семя заснувшего бога, возродит его в виде лошади.
141
Пиндар – знаменитейший из греческих лириков, непереведенный на русский язык в виду огромных трудностей его лирико напевных размеров. Гораций в своей оде, кн. IV, 2, так его характеризует:
Содержанием этой картины является не Пиндар, а рой пчел. Изображать эти маленькие существа любили греческие художники, например Фидий и Мирон (Плиний, «Ест. ист.. XXXIV, 19, з).
142
Рея – или Кибела или «мать богов» – хранительница таинственных сил земли и божественного вдохновения.
143
«Около носа его нет складок гнева», ср. Феокрит, Идилл. 1,18: «И постоянно в носу его гнев пребывает свирепый».
144
Гиметт – гора в Аттике, известная своим медом. Конец этой картины заимствован из песен Пиндара (фрагм., 76, по изд. Берка):
145
Эта «картина» имеет в литературе свое основание у Гомера, «Одиссея», IV, 500 и сл.:
Из многих художников, изображавших Аякса, по свидетельству Плиния (XXXV, 36. I), Аполлодор нарисовал Аякса, «пораженного молнией», чью картину (или копию?) еще в его время можно было видеть в Пергаме
146
Данная картина была всегда главным основанием для противников подлинности филостратовских «Картин» (Венцель, «Aus der Anomia, стр. 134). Считали, что все это описание сделано на основании не картины, а объяснения к 4-й пифийской оде Пиндара. Бендорф доказал неправильность такого предположения, главным образом на основании легенды о происхождении коня: там рождение коня предполагается как будущее, здесь оно происходит уже в прошедшем. Стефани на основании § 3 вместе с Бенндорфом представляют Пенея в виде юноши, лежащего в неудобной позе с поднятой рукой, как в известной венской гемме, изображающей некое божество (Muller-Wieseler, II, 6, 75).
147
Жеребенка, который из воды появляется, – во всех сказаниях происхождение коня приписывается богу моря Посейдону. Здесь Филострат «рационалистически» изменяет или принимает другое сказание; обычно считалось, что Посейдон при споре с Афиной, создавшей маслину, ударом трезубца создает коня.