25. Похороны Абдера
(1) Не будем считать, милый мальчик, содержанием этой картины подвиг Геракла над кобылицами Диомеда, которых он уже победил и размозжил им головы своею дубиной. Одна из них лежит уж убитой, другая – еще вздрагивает, третья, кажется, хочет вскочить, а четвертая падает; дико вздыбились гривы их; косматы они до самых копыт и вообще – настоящие дикие звери; их кормушки полны человеческим мясом и костями, которые Диомед давал на корм этим кобылам! И сам тот, кто так кормил лошадей, насколько он еще более дикого вида, чем его кобылы, рядом с которыми он лежит, поверженный на землю! Этот подвиг надо считать белее трудным потому, что сверх многих других Эрот возложил его на Геракла, что для него было тяжким несчастьем. Абдера, полусожранным, отняв его у кобыл, выносит Геракл; они сожрали его еще нежного, более юного, чем Ифит[171]; это можно судить по останкам его: до сих пор они еще остаются прекрасными, лежа на львиной шкуре. (2) Пусть другой влюбленный проливает слезы над ними, их обнимает, говорит жалкие речи с грустным от горя лицом; пусть другому ставят погребальную доску как дар на могилу прекрасного. А Геракл поступил совершенно иначе, не как все: город он основывает в честь Абдера, который мы и доныне зовем его именем; там он устроит игры в память Абдера, и на них будут состязаться в кулачном бою, в борьбе, и в их сочетании, одним словом, во всем, только не на конях.
26. Дары деревни[172]
(1) Заяц сидит в клетке; он пойман сетями. Присевши на задние ноги, тихо он двигает передними, поднявши ухо; он пугливо смотрит во все глаза и по своей подозрительности и вечному страху хочет смотреть и вперед и назад. А другой заяц висит на сухом суку дуба с распоротым брюхом, со связанными ногами; это – свидетель того, как быстра та собака, которая сидит, отдыхая, под дубом, и показывает, что только она одна его и могла поймать. Висящих рядом с зайцем уток, десять числом, и столько же, сколько уток, гусей, не нужно и щупать: вся грудь у них выщипана там, где у водяных птиц обычно накапливается жир. (2) Если ты любишь кислый хлеб или «осьмидольный»,[173] они находятся близко в глубокой корзинке. Если ж ты хочешь с приправой, то есть и такой: вот с укропом, с сельдереем и с маком – это лучшая приправа для сна. Если же ты любишь вторые блюда, это ты закажи поварам, а пока питайся тем, что не требует огня и приготовления. (3) Почему ты не берешь тех плодов, что созрели на дереве? Их здесь в двух корзинах целая груда. Разве не знаешь ты, что немного спустя нигде подобного ты не получишь, но все они будут уже несвежими? Не пренебреги и теми лакомствами, которые растут на самом гладком дереве, хотя они в колючей оболочке, не очень удобной, чтоб ее сдирать. Оставим в покое мед и все другое, что ты здесь мог бы назвать, если уж есть тут вот этот «спрессованный пласт», палочка из сложенных вместе фиг. До чего сладкое это лакомство! Оно завернуто в свои же собственные листья, которые придают ему свежесть. (4) Думаю, что эта картина представляет дары, преподнесенные хозяину имения. Он, вероятно, принимает здесь горячие ванны, мечтая о прамнейских или фасосских винах, хотя ему можно было бы пить за столом сладкие вина собственных сборов, так что, вернувшись в город, он пахнул бы собственным погребом, полным покоя, ни от кого не завися, и на всех этих городских завсегдатаев мог бы плевать.
27. Рождение Афины[174]
171
Ифит – сын Эврита, один из юных любимцев Геракла, который в порыве безумия убил его, сбросив со стен города. Есть прекрасная статуэтка, изображающая Геракла и Ифита.
Не могу не привести по поводу этого описания, где растерзанные человеческие члены, по-видимому, заполняют всю «Картину», слов и выводов Гёте. Дав изложение этого отрывка, он в заключение говорит: «Прекрасная композиция, послужившая поводом для этого описания, предстает воочию перед нами. Мы сразу можем признать ценность этой многообразной, приведенной в единство, соединенной в одно целое, столь значительной и ясной задачи. Поэтому мы будем рассматривать только изображения, вызывающие известное сомнение в их художественной ценности, растерзанных человеческих членов, которые художник, так мудро скрывший от нас взуродование Абдера, щедро дает нам в лошадиных яслях.
Если мы глубже рассмотрим требования этого изображения, то, конечно, остатки варварской пищи не могли отсутствовать в данной картине. Успокоимся изречением, что «все уместно, что необходимо». Во всех описанных и рассмотренных нами» картинах мы находим, что ничем значительным в них не пренебрегается; напротив, оно четко преподносится зрителю Так, мы видим головы и черепа, которые разбойники большой дороги повесили на старом дубе, как трофеи. Не отброшены и головы женихов Гипподамии, нанизанные у дворца ее отца. А что должны мы чувствовать при виде потоков крови, смешанных с пылью, текущих на многих картинах?
Итак, мы можем сказать: высшим принципом древних было все значительное; высшим же результатом счастливой трактовки – прекрасное. Разве не то же можно заметить и у новейших художников? Если мы будем осматривать церкви и галереи, то разве многие великие мастера не заставляют нас с благодарностью и спокойно созерцать многие отвратительные мученичества?»
172
Картина представляет собою помещика, живущего в городе и приехавшего в деревню, чтобы брать горячие ванны. По-видимому, имеется в виду Аттика (Ксенофонт, «Экономик», V, 9). Имея свое имение, он, однако, мечтает о дорогих привозных винах. По свидетельству Витрувия (VI, 10, 4), то что посылалось друзьям в подарок, художники рисовали на картинах, и это называлось «ксениа» – дары.
174
Среди огромного количества изображений Афины древность знала картину одного из старейших художников, Клеанта из Коринфа, изображавшую рождение Афины. Копни с нее очень часто повторяются на вазовой живописи. Содержание всей этой картины взято из 7-й олимпийской оды Пиндара, рассказывающей о рождении Афины.