Терять было нечего.
— Значит, так, — сказал Алексей Палыч, — вы, Август Янович, идите, пожалуйста, к черту.
Август Янович ни капельки не обиделся.
— Может быть, вы мне разрешите поговорить с мальчиком? Мальчик, как тебя зовут?
— Феликс.
— Прекрасное имя. А где ты живешь?
— В лагере.
— А где ты жил до лагеря?..
— В ла…
Алексей Палыч загородил Феликса спиной.
— Оставьте мальчика в покое и уходите!
— Нет, я не уйду! — возвысил голос парикмахер. — Вам не удастся обмануть Августа Яновича! Август Янович не так прост, дорогой Алексей Палыч. Он прекрасно знает, что вы украли этого мальчика!
Август Янович заговорил о себе в третьем лице — это с ним случалось, когда он волновался. А он разволновался неожиданно для себя: мысль о краже ребенка осенила его внезапно. Он уже не думал о том, что вся жизнь Алексея Палыча была посвящена занятию прямо противоположному.
— Но Август Янович этого так не оставит! — воскликнул парикмахер. — Он защитит этого мальчика! Он поднимет на его защиту весь город! Весь народ!..
Парикмахер не успел сказать все, что хотел. Он хотел сказать еще: «Всю страну!». Однако при словах «весь народ» Август Янович, воспламеняясь, поднял свой маленький кулачок и потряс им перед лицом Алексея Палыча.
Для Феликса этого оказалось достаточно. Поняв этот жест как нападение на учителя, он высунулся из-за его спины и толкнул парикмахера в грудь.
Август Янович сделал два шага назад и рухнул на землю. Алексей Палыч бросился его поднимать, но парикмахер оттолкнул протянутую руку.
— Ножом, Алексей Палыч… — бормотал он, сидя на краю канавы. — Бейте лучше сразу ножом. Где у вас нож? Почему я не вижу ножа, Алексей Палыч?
Алексей Палыч схватил Феликса за руку и быстро пошел прочь.
Уже стемнело.
В школьном дворе никого не было. Отомкнув подвал, Алексей Палыч завел туда Феликса.
— Побудешь тут до утра?
— Хорошо, — согласился Феликс. — А утром мы пойдем в лагерь?
— Еще не знаю, — сказал Алексей Палыч. — Ничего я сейчас не знаю. Зачем тебе нужно было толкать этого старика?
— Я за тебя заступился.
— Лучше бы ты не заступался. И в лагерь возвращаться неловко, и здесь тебя теперь не оставишь: старик шум поднимет. Да теперь он тебя и в лагере не оставит в покое. И жене моей про тебя расскажет. Просто не знаю, Феликс, что мне с тобой делать.
— Палыч, — сказал Феликс, — я и раньше догадывался… немножко… Боре я не говорил. Но сегодня я уже точно понял — я не такой, как все ребята. Почему ты не мог сказать этому старику, кто я?
— Не хотел. Да и нельзя было.
— А мне тоже нельзя сказать?
— Тебе? — Алексей Палыч задумался. — Тебе, наверное, можно, ты уже взрослый. Только я боюсь, что если тебе рассказать, то… тебе легче не станет. Может даже быть тяжелее.
— Я хочу знать правду, — сказал Феликс. — Я вижу — тебе тоже плохо. Я уже знаю: если нельзя сказать правду, всегда плохо. Но я не понимаю, как может стать плохо от правды.
— Бывает правда, которую лучше не знать, — сказал Алексей Палыч. — Ладно, завтра я попробую тебе объяснить. Хоть я и сам не знаю, что будет завтра.
— Завтра… — усмехнулся Феликс. — Мне все время говорят: «завтра», «потом», «после». Иди, Палыч, отдыхай. Свет я зажигать не буду: я знаю, что ты меня прячешь.
Алексей Палыч вернулся домой поздно. Его не спросили, где он был, Анна Максимовна промолчала: с некоторых пор она вообще старалась поменьше спрашивать.
Алексей Палыч поставил будильник на семь, но будильник ему не потребовался: всю ночь он ворочался, думал, но, как можно догадаться, ничего не придумал.
Наступило утро тяжелого дня — понедельника.
День последний —
День 1-й
Конец и начало
— Нет, ты мне скажи: зачем ты туда полез?
— Сначала скажи: зачем ты ее каждый день красишь?
— Это совершенно не твое дело.
— Если твое не мое, то и мое не твое.
— Пока что отец — я. Мое дело — спрашивать, твое — отвечать. Если ты мне все расскажешь по-честному, то я, может быть, тебя прощу.
— Меня не за что прощать. Это тебя надо прощать. Тебя уже много раз прощали.
— Борька, как ты разговариваешь с отцом?!
Но Борис сейчас не боялся ни бога, ни черта. Не боялся он и отца. Он-то знал, что правда на его стороне.
— Я с тобой нормально разговариваю. Если по-честному, то виноват ты.
— Ты слышишь его? — обратился Арсений Петрович к жене. — Нет, я всегда говорил, что наша молодежь «дурно воспитана, она насмехается над начальством и нисколько не уважает стариков. Наши нынешние дети стали тиранами, они не встают, когда в комнату входит пожилой человек, перечат своим родителям. Попросту говоря, они очень плохие»[28].
28
В этом месте автор впервые воспользовался своим правом на вымысел: он заставил Арсения Петровича произнести слова, сказанные древним философом примерно 2400 лет тому назад.