— В нем было как бы два совершенно различных человека. Прежде всего — артист: темпераментный, нетерпимый, ехидный, грубый, но лишенный каких бы то ни было корыстных намерений. Ему казалось естественным говорить все, что приходило в голову, и тогда он мог обидеть, унизить и оскорбить любого человека. Делал он это без всякого удержу и без зазрения совести, не считаясь ни с чем, и в присутствии всего оркестра. И рядом с артистом существовал человек, любивший пошутить и рассказать анекдот, безудержно хохотавший, бывший со всеми на «ты», расточавший дружеские чувства направо и налево и превращавшийся подчас в настоящего ребенка, в озорного мальчишку…[82]
Сразу же по прибытии в Палермо Карузо умудрился поссориться с Муньоне, причем отнюдь не на почве музыки. Оказалось, что молодой тенор и грозный дирижер… соперники! Балерина, с которой у Эррико начался роман в Салерно, была одной из любовниц Муньоне. А тот отличался крайне ревнивым характером и считал, что все его женщины (а их было в разных городах довольно много) обязаны носить пояс верности. Жена Муньоне, меццо-сопрано Мария Паоликки-Муньоне, также выступавшая тогда в театре «Массимо», закрывала глаза на романы мужа и сама не прочь была обзавестись молодыми воздыхателями… Что и говорить, недаром театральные нравы того времени вызывали немало нареканий, а профессия артиста в глазах «высшего общества» выглядела «постыдной». С подобными воззрениями Карузо будет сталкиваться не раз: что самое удивительное, даже незадолго до смерти, когда он стал одним из самых известных в мире людей и самым богатым оперным певцом, отец его американской невесты, а позднее жены, крайне отрицательно отнесся к решению дочери выйти замуж за «артиста» — пусть даже столь именитого. Впрочем, у Парка Бенджамина были и другие веские основания возражать против бракосочетания его дочери с Карузо…
То, что юная балерина предпочла молодого и энергичного тенора, разозлило Муньоне. Во время репетиций он постоянно придирался к Эррико, надеясь, что выведет его из себя и тот покинет труппу. Что больше всего злило дирижера, так это то, что сама опера — «Джоконда» — постоянно напоминала о неудаче и о том, что его «обошел» какой-то юнец!
Но Муньоне недооценил упорство Карузо. Тот хладнокровно сносил все придирки маэстро. Не зная, что еще предпринять, дирижер пошел к импресарио и заявил, что Эррико недостаточно хорош для того, чтобы петь в столь прославленном театре во время фестивального сезона. Но импресарио, от которого, разумеется, не скрылась интрига, невозмутимо ответил:
— Прекрасно! Но ведь вы сами нам рекомендовали этого певца! Так что давайте дадим ему возможность выполнить обязательства[83].
В итоге Карузо остался в труппе. Более того, он так хорошо пел на генеральной репетиции (в те годы в Италии это была, по сути, премьера), что дирижер растаял. Музыкант в нем одержал победу над уязвленным мужчиной. После теноровой арии Муньоне начал стучать палочкой по пульту и вместе с остальными кричал: «Браво, Карузо!» Дебют тенора состоялся 29 мая 1897 года и был очень успешным. Тем не менее, восхищаясь красотой его голоса и мецца-воче, критики не преминули заметить, что с высокими нотами у тенора не все в порядке. Похвалили и мудрость дирижера, который предложил спеть знаменитый романс Энцо «Небо и море» на полтона ниже. Эррико блестяще выступил во всех спектаклях, и к тому моменту, когда он должен был уехать в Неаполь, дирижер и тенор стали друзьями.
Судьбе было угодно, чтобы именно друг-соперник стал инициатором одной из самых важных, можно даже сказать роковых встреч в жизни Карузо. Когда закончились спектакли, Муньоне устроил Эррико ангажемент в Ливорно, где тенор должен был исполнять партию Альфреда в «Травиате» Джузеппе Верди. Заглавную роль должна была петь Ада Джакетти.
— Послушай, бездельник! — обратился Муньоне к тенору. — Ты будешь петь с самой красивой женщиной, которую я когда-либо знал. Только не вздумай в нее влюбиться[84].
Муньоне показал Карузо портрет, подаренный ему Адой Джакетти во время их совместных выступлений в Неаполе в период карнавального сезона. Тенор согласился, что женщина очень красива. В отношении же того, чтобы не влюбиться… Карузо не давал никаких обещаний!..