После этой записи Энрико не напевал пластинки ни для какой иной фирмы, кроме американской компании «Виктор». «С 1904 по 1907 год Карузо находился в наилучшей форме и к этому времени научился в полной мере пользоваться богатейшими ресурсами своего выдающегося вокального аппарата, тогда как после 1907 года его голос уже потерял некоторые лирические краски. Вдобавок к вышеизложенному, как раз в это время техника звукозаписи человеческого голоса наконец-то достигла нужной ступени развития, чтобы передавать его без искажений, и обстоятельство это счастливо сочеталось с периодом расцвета вокальных возможностей Карузо»[198].
Однако, несмотря на «расцвет» голоса, Энрико еще не был избавлен от неудач на сцене, причем, как правило, в этом не было его вины. Так, например, неприятности ему доставили гастроли в Барселоне, где Карузо должен был выступить в двух спектаклях «Риголетто». Перед поездкой в Испанию он настоял на том, чтобы его гонорар был не ниже того, который он получал у Гюнсбурга в Монте-Карло — в пересчете на испанские деньги это составило семь тысяч песет. Испанский импресарио вынужден был уменьшить гонорары остальным участникам постановки, для чего пригласить певцов второго плана (подобное будет повторяться не единожды в последующие годы), а также повысить цены на билеты. На первом же спектакле произошло непредвиденное. Баллада Герцога прошла прекрасно, Карузо ее бисировал. Но в дуэте Джильды и Герцога недовольная публика устроила гвалт — формальным поводом был невысокий исполнительский уровень сопрано. Но ни для кого не было секретом, что испанцы возмущены небывало высокими ценами на билеты и такими гонорарами тенора, на каковые не претендовал даже их соотечественник, великий Хулио Гайярре. Правда, в последнем акте публика растаяла, и тенор вынужден был трижды повторить песенку Герцога. Тем не менее Карузо был очень недоволен. После триумфов в крупнейших театрах мира обидно было слышать в свой адрес свист и улюлюканье — это больно ударило по его самолюбию. Ко всему прочему, возникли разногласия с антрепренером, который предложил тенору в связи с этим за второй спектакль ограничиться половиной гонорара. Карузо так разозлился, что на следующем представлении полностью отказался от бисов. Пел он превосходно. Пришедшая в восторг публика требовала повторения всех сольных теноровых номеров, начиная с баллады, но Карузо был непреклонен. Он настаивал на продолжении спектакля — бисы не входили в условия контракта и были делом исключительно добровольным. В итоге действие продолжилось под непрестанное шиканье зала. По словам Бартелеми, Карузо в конце оперы в сердцах даже погрозил шумящей публике шпагой. Занавес опустился в полной тишине. После этого Энрико дал себе слово больше не выступать ни в Барселоне, ни в Мадриде, ни вообще в Испании.
В мае — июне 1904 года Карузо пел в Праге, Дрездене и Лондоне. В столице Великобритании в то же время выступал и Бончи, но на этот раз все сравнения Карузо и Бончи были явно не в пользу последнего. Когда в «Риголетто» на сцене «Ковент-Гардена» появилась Нелли Мельба в роли Джильды, ее приветствовали король и королева. Однако овации в адрес Карузо прозвучали намного раньше, еще даже до баллады Герцога. Итальянцы, жившие в Англии, повскакивали с мест и разразились восторженными аплодисментами, невзирая на присутствие в зале королевской фамилии. Во многом овации были адресованы не только Карузо-певцу, но и Карузо-человеку. Уже тогда такие качества его личности, как демократизм, доброжелательность и готовность всегда помочь, стали неотъемлемой частью его образа.
На репетициях с Энрико Мельба буквально расцветала. Она видела, как, не жалея сил, молодой человек работает, и вынуждена была признать, что ее любимый Де Решке не жаловал черновую работу. Несмотря на надменный нрав и сложный характер, певица была настоящим профессионалом в вокальном искусстве и не могла не оценить это качество в партнере. Вместе с Карузо они составили блестящий дуэт. Отношения Энрико с Мельбой не были особо близкими. Карузо не получил от нее платиновую или золотую булавку на галстук, что являлось тайным своеобразным знаком посвящения в «Рыцари Мельбы». Но все же тенор и сопрано нередко совершенно непринужденно играли в домино в ее гримуборной, когда им не нужно было находиться на сцене. Правда, Мельба по-прежнему не выносила сигарет, с которыми Карузо не расставался, а он терпеть не мог ее насвистываний во время игры. Но без сигарет Энрико просто не мог жить.
— Если я не смогу курить, я не смогу петь. Курение — единственная вещь, которая успокаивает мои нервы, — признался он когда-то Леднеру[199].