Биографы Карузо обычно взахлеб рассказывают, каким он был остроумным человеком, и с удовольствием передают из книги в книгу «джентльменский набор» его проказ. Однако большинство «шуток» и розыгрышей Карузо — надо честно признать — напоминает мелкое хулиганство. Думается, жертвам выходок Энрико было не до смеха, хотя позднее они могли считать себя «осчастливленными» подобным вниманием «короля теноров». Так, например, Нелли Мельба пишет, что прощала Карузо то, что не простила бы никому другому. Рассказывают, что как-то раз тенор подговорил одного из рабочих сцены поставить рядом с кроватью умирающей Виолетты, которую пела Мельба, ночной горшок. Публика, естественно, это заметила, и одна из самых трагических сцен оперы прошла под взрывы хохота. Карузо же после спектакля чувствовал себя героем и, давясь от смеха, рисовал шарж на разгневанную примадонну, орущую на ни в чем не повинных работяг.
В другой раз во время дуэта в «Богеме» он положил Мельбе в руку горячую сосиску (наверное, чтобы согреть «холодную ручонку»), пробормотав при этом на ужасном английском с самым невинным видом:
— Что, английские леди не любят сосиски?
Вообще, почему-то именно «Богема» стала основной оперой, в которой Карузо любил, мягко говоря, подшучивать над коллегами. Во время исполнения знаменитой арии с плащом бас Аримонди надел шляпу, в которой оказалось полным-полно воды! Баритон Паскуале Амато, певший Марселя, должен был отправляться за лекарством для Мими, но не смог надеть пальто, потому что рукава оказались зашиты. На Френсис Альду, умирающую Мими, во время выступления в Филадельфии вместо снежинок обрушился дождь из фантиков, при этом в графин, из которого Мими должна была пить, вместо воды были налиты чернила…
В «Метрополитен-опере» с Альдой произошел другой эпизод. Во время любовного дуэта, ища в темноте ключ, Альда почувствовала, что у нее сползли панталоны. Осторожно сняв их под юбкой, певица было с облегчением вздохнула. Однако Карузо, заметив, что произошло, подобрал панталоны и торжественно водрузил их на самое видное место на столе — естественно, под восторженный смех зрителей.
Баритону Эудженио Джиральдони во время спектакля «Джоконда» в «Метрополитен-опере» Карузо положил в руку яйцо. Певец не знал, как от него избавиться, и с несчастным видом смотрел то на шутника-коллегу, то на зрителей.
Но не всегда проделки сходили тенору с рук. Так, в «Риголетто» Герцог по сюжету заигрывал с Маддаленой, роль которой исполняла замечательная вагнеровская певица меццо-сопрано Луиза Киркби-Ланн. Едва она начала небольшое соло, Энрико дунул ей в ухо, но незамедлительно получил от певицы, имевшей довольно внушительные формы, такую затрещину, что пошатнулся и едва устоял на ногах. Аудитория засмеялась, думая, что это предусмотрено сценографией, однако Энрико было не до шуток. У него кружилась голова, и он был даже немного контужен. Карузо не раз еще выступал с Киркби-Ланн, но с тех пор старался держаться от нее подальше и, уж конечно, не позволял больше никаких фамильярностей.
Русский тенор Дмитрий Смирнов рассказывал такой случай: «Когда Карузо пел в Нью-Йорке, где его очень любили, он часто балагурил на сцене и в антрактах. И вот однажды в опере „Джоконда“, когда он пел арию „Cielo е mar“, заканчивая ее на верхнем си-бемоль, у него получился звук, напоминающий петушка. Публика притихла, раздались два-три хлопка, и почувствовалось ясно полное недоумение. Тогда Карузо вдруг повернулся и ударил себя, как бы в наказание, по одному месту. Публика разразилась хохотом и аплодисментами. Это, конечно, было возможно только в Нью-Йорке…»[200]
Несмотря на многочисленные выходки подобного рода на репетициях и на сцене, в обычной жизни Карузо был далек от легкомыслия. В Лондоне он ежедневно занимался с превосходным музыкантом и аккомпаниатором — французом Ришаром Бартелеми, оттачивая каждую фразу и выполняя дыхательные упражнения, рекомендованные еще Ломбарди. Несмотря на горячие споры певца и аккомпаниатора о том, как нужно исполнять какой-либо фрагмент, занятия с Бартелеми очень много дали Карузо. Образованный человек, с прекрасным чувством вкуса, Бартелеми открывал в музыке нюансы, на которые тенор раньше не обращал внимания. Бартелеми, кстати, настоял и на том, чтобы Энрико тщательнее выбирал сценические костюмы. Тенор остался очень доволен этим сотрудничеством и пригласил Бартелеми работать с ним в следующем, нью-йоркском сезоне.
В Лондоне Карузо получил письменное приветствие от Жана де Решке — несколько снисходительное, в котором престарелый тенор давал понять Энрико, что и в самом деле считает его своим единственным преемником на ведущих сценах Европы и Америки. Зато брат Жана — бас Эдуард де Решке был куда менее официален. В полном восторге он писал Карузо: «Никогда в жизни я не слышал более красивого голоса. Вы поете, как бог! С такими данными Вы будете властелином мира!»