— Покажите мне альбом, — попросил тенор.
Она протянула певцу большой альбом, сопровождавшийся надписями: „Первый артист мира“, „Первый мандолинист Италии“, относившимися к людям, о которых он никогда не слышал. Просмотрев это собрание автографов „первых“, артист взял ручку и написал: „Энрико Карузо, второй тенор“…»[202]
Еще когда тенор гастролировал в Берлине, к нему обратилась администрация театра «Сан-Карло» с просьбой выступить в составе этой труппы в Лондоне. Спектаклями должен был дирижировать Клеофонте Кампанини, а в труппу входили старые друзья Энрико: Витторио Аримонди, Паскуале Амато, Марио Саммарко, Янина Вайда-Королевич и др. Сумма, выделенная артистам на гастроли, была немалой — 20 тысяч фунтов. Карузо все еще злился на неаполитанцев и, конечно, предпочел бы вообще не иметь дело с «Сан-Карло». Однако одно обстоятельство побудило его все же согласиться. В Лондоне должна была впервые выступить Рина Джакетти, и Карузо решил поддержать девушку, к которой по-прежнему относился с нежностью. Вместе они выступили в трех представлениях «Манон Леско» Пуччини. Рина находилась в изумительной вокальной форме. Она пела с большим воодушевлением и имела такой успех, что театр «Сан-Карло» незамедлительно предложил ей контракт на следующий сезон. Карузо же познал невероятный триумф в «Паяцах». После этих выступлений партия Канио в общественном сознании, можно сказать, «закрепилась» за ним. Тенора столько раз вызывали на бис после ариозо, что он всерьез опасался за связки, которые могли просто не выдержать такого напряжения.
Выступления на сцене «Ковент-Гардена» вновь сблизили Карузо и Рину Джакетти. Это, конечно, совсем не обрадовало Аду, у которой к чисто женской ревности примешивалось и чувство обиды. Она не могла простить сестре ее сценических побед, в то время как самой приходилось жить лишь воспоминаниями о былых триумфах. К этому времени у Ады уже почти погасла надежда на возобновление оперной карьеры. По ее словам, Энрико не допускал даже мысли об этом. Ада вспоминала эпизод, приключившийся в 1905 году в Лондоне: «Карузо должен был выступать в „Богеме“ с Нелли Мельбой, австралийской сопрано из Мельбурна. Однако в последний момент она заболела и импресарио, который знал мое имя, попросил, чтобы я заменила ее, предложив две тысячи долларов за выступление. Но Карузо категорически воспротивился. Не помогли ни уговоры импресарио, ни мои слезы. Однако после каждого спектакля „Богемы“ с очарованием, которое так для него характерно, он вручал мне один и тот же подарок — две тысячи долларов…»[203]
Ада уступила воле Карузо, но не могла скрыть разочарования и обиды, так как знала, что голос ее в прекрасной форме — ничуть не худшей, нежели у сестры. Она не могла смириться с ролью обычной домохозяйки, с тем, что ей всю жизнь придется находиться в тени — пусть даже такого титана, как Карузо. Естественно, от переживаний у нее начали сдавать нервы, участились истерики. Домашним их выносить становилось все тяжелее. Но Энрико боготворил Аду и успокаивал ее как мог.
Если в первый приезд в Америку Карузо встречали как знаменитого певца лишь любители оперы, то во второй раз — как и во все последующие — его гастроли стали событием национального масштаба. Огромная толпа, среди которой были люди, совершенно далекие от музыки, собралась на причале, чтобы приветствовать певца. Разумеется, теперь и директор Конрид счел своим долгом лично встретить знаменитого тенора прямо у трапа. В этом сезоне он смог предложить Энрико уже большую сумму — 1152 доллара за выступление. Правда, контракт предусматривал так называемые «весенние турне» «Метрополитен-оперы». Но что это такое в действительности, певец пока еще не представлял.
По прибытии в Нью-Йорк Карузо сразу же включился в бурную жизнь — как на сцене, так и вне ее. Весь сезон он выступал в уже знакомом ему репертуаре и добавил к нему всего одну новую роль — Рауля в «Гугенотах» Дж. Мейербера. Для тенора это довольно выигрышная партия, однако по тесситуре она довольно высокая, и Энрико, хотя и блестяще с ней справился, впоследствии не часто к ней обращался.
Важным событием (и немалым источником дохода) для него стала работа в студии звукозаписи. В тот период фирма «Виктор» вынуждена была конкурировать с «Коламбией», которая усовершенствовала технологию записи и повысила оплату музыкантам. Руководству «Виктора» ничего не оставалось, как двигаться в том же направлении. Однако у этой фирмы была козырная карта — Карузо. Пластинки с его записями расходились огромными тиражами, намного большими, нежели кого-либо из других певцов. Их заслушивали до полного износа. Именно в этот период Карузо сделал ряд записей, которые многие считают его лучшими. Рихард Таубер, один из выдающихся немецких теноров послекарузовской эпохи, вспоминал: «Я мог слушать его записи по многу часов подряд. Для любого начинающего певца это самое лучшее учебное пособие, какое только можно себе представить».[204]